Звуки музыки

Гриммджо довольно заурчал, потираясь щекой о плечо Куросаки. Разбудить не боялся – Ичиго спал, как убитый. Ну и пусть. Времени много, спешить некуда. Он его дождется. За окном деревья окрасились в предрассветные тона. Красно-розовые блики заплясали по светлому ковролину. Как же все-таки этот мир отличается от Хуэко-Мундо! На грунте так мало черного, белого, серого. Зато полно других, таких ярких, цветов… И один из них теперь такой родной – оранжевый. Рыжий. Цвет солнца. И Ичиго. Этот цвет разорвал все то черное, залил собой все то безжизненно-белое, что было у Сексты внутри. Нет, естественно, он все еще был Пустым, арранкаром, способным убить без сожаления. Но теперь у него был другой приоритет – он будет убивать только для Ичиго и за Ичиго. Впрочем, Куросаки об этом лучше не знать. Что-то изменилось внутри. Появилось что-то новое – большое и теплое – и оно продолжало разрастаться. Поднималось, ширилось внутри, ища себе выхода, при одном только взгляде на хрупкого парнишку рядом. Разомлевший и абсолютно расслабившийся Секста внезапно поймал себя на том, что довольное урчание, издаваемое им до сего момента, превратилось в… Гриммджо резко оборвал нежный рокочущий звук и неверяще мотнул головой. Он совсем спятил??! Держать себя в руках надо, идиот! Ты же хищник, черт возьми, а не домашняя кошка! Тихий вздох отвлек Сексту. Хо-хо. А вот, собственно, и тот, кого он ждал. Доброе утро, Ичиго… Куросаки был счастлив. Полностью, абсолютно счастлив. На грани пробуждения он пребывал в мягкой, блаженной неге. Он не видел ничего, не помнил ничего. Кажется, снилось ему что-то не очень хорошее, но сладкая волна смыла все. Захотелось потянуться, до хруста в позвоночнике выгнуться на кровати и снова утонуть в мягкости одеяла. Ммм… Все равно… надо вставать. Наверняка, до школы осталось не так уж и много. И почему не звонит будильник? Странно, но он вообще не помнит, что заводил его вчера… Потому что… Реальность ударила неожиданно, наотмашь, давя и растаптывая остатки сна. Ичиго вырвало из сладкой полудремы и бросило топиться в тихую панику. Они же… вчера… Гримм… Ох, Ками-сама… Внутри все похолодело и опустилось. Он и Гримм… Он… Лицо Куросаки залило краской стыда. Он всем телом чувствовал тепло, исходившее откуда-то слева. Значит, он здесь… Черт, черт, черт. Надо открыть глаза. Надо. Посмотреть. Сейчас. Черт, но страшно! Жутко страшно. Смотреть ему в глаза. Ичиго молился всем богам и хогиоку, чтобы Секста спал. Он бы тихонько выбрался отсюда и… И дальше-то что? Нет, так не годится. Молчание угнетало. А потому Ичиго сглотнул и открыл глаза. Перед ними все плыло, а сквозь туман ничего невозможно было разглядеть. Парень мотнул головой, потирая пальцами веки. Когда картинка наконец обрела четкость, Куросаки вздрогнул – прямо на него смотрели лазурные глаза, такие привычно безразличные ко всему, что ниже их хозяина по рангу. Они как будто говорили «осмеливаешься смотреть на Короля, будь готов понести наказание». Ичиго помнит этот взгляд – пофигистичный, как может показаться, но не как у Улькиорры, нет. Взгляд лениво развалившегося льва – такой спокойный и в то же время внимательный. Взгляд большой кошки, готовой сорваться с места в любой удобный момент. Ичиго кажется, что у него сейчас пар из ушей пойдет – так жарко ему еще никогда не было. Хочется провалиться под землю, пусть даже в самый Ад, ведь и там сейчас холоднее. Нарочитое спокойствие синих зрачков сменилось на прищуренную насмешку. Сердце у Ичиго выпрыгивает из груди, скачет, как сумасшедшее, в животе завязывается тугой узел. Но бывший шинигами об этом не думает. В мозгу панически бьется только одна мысль: «Только бы не засмеялся» Только бы не… Страх не обоснован, ничем не подкреплен, но Ичиго почему-то с диким, животным ужасом ждет именно этого. Знаете, такого злобного сухого хохота, каким обожают смеяться Пустые – любые Пустые – когда добиваются своего. У парнишки почти не остается сомнений, что он будет разорван, сметен этим гадким смехом. А потому Ичиго в немой панике застывает перед Секстой, не способный подобрать слов… Губы Гриммджо растягиваются в едва заметной улыбке. Паника Ичиго увеличивается в геометрической прогрессии. — Йо, малыш, с добрым утром,— Секста явно издевается, хоть и пытается завуалировать это под обычное приветствие. Привязанность привязанностью, а гадкий характер арранкаров еще никто не отменял,— может, скажешь что-нибудь? Ичиго «малышом» выбило из колеи еще больше, поэтому ответа не последовало. — Хорошо,— довольно улыбается Секста,— тогда можешь ничего не говорить. А то когда я еще увижу такой ужас в карих глазках. Последняя строчка срывается в откровенно-ехидное воркование, отчего Ичиго наконец очухивается и заглатывает приманку. — Да пошел ты, гад синеволосый! Это когда это я тебя боялся! — Да прям сейчас! — Это удивление, идиот! У-див-ле-ние! — Аха, чему ты удивился-то, скажи на милость? Голого мужика никогда не видел? — Рядом с собой с утра – не видел! — А с вечера, значит, видел? — Ну все!! На диване завязывается маленькая потасовка, от чего тот начинает ходить ходуном, скрипит, пыжится и наконец – просто скидывает с себя балласт вместе с подушками, одеялами и плюшевой собакой, неизвестно откуда тут взявшейся. Пыхтя, Куросаки пытается придушить обнаглевшего арранкара, но, не рассчитав сил, охает от боли и оседает. Секста, улыбаясь, хватает его за плечи, переворачивается, подминая под себя, и шепчет: — Тебе резко сейчас лучше не двигаться, Куросаки. — Тебя не спросил,— шипит парень, но потом слегка краснеет, отводя взгляд. От такого феерично красивого, пышущего жаром и силой тела, нависшего над ним единым монолитом. На коже пляшут отблески восходящего солнца, делая ее похожей на пятнистую шкуру. Смертельно опасный хищник. — Эй, Куросаки,— шепчет Секста, наклоняясь ниже, оставляя жаркое дыхание на губах Ичиго. — Мм? – по всему телу расплывается приятное, до дрожи приятное, тепло. Арранкар замирает, открыв рот, словно хочет сказать что-то очень важное. Свербящее предчувствие чего-то странного поселяется в душе и Куросаки внимательно смотрит в глаза цвета лазури. Но Секста вздрагивает, словно просыпаясь от долгого сна, приподнимается на руках и, фыркая, бросает: — Тебе в школу пора, идиот. Если опоздаешь, мне потом твой папочка морду начистит. Знаю я вашу Куросаковскую породу… Ичиго молча поднимается, хватает с пола футболку и джинсы и идет одеваться в коридор. В груди сжимается и клокочет гадкое, ни на что не похожее чувство. Он действительно идиот. А чего он хотел? Признания в любви, что ли? Бросьте, мы же говорим о Сексте! Об Эспаде! Им не ведомо это понятие, да и с какой радости… В общем, Ичиго и сам не знает, чего ждал. Но не этого. — До свидания,— безразличным тоном бросает Ичиго, привычным ему движением закидывая сумку на плечо. — Ага, иди уже,— слышится в ответ. Куросаки вылетает из квартиры. Ему нужно спешить. Нужно зайти домой, переодеться, умыться, собрать вещи… Нужно… Нужно сглотнуть наконец этот дурацкий подкативший к самому горлу комок. Секста стоит у окна и провожает взглядом удаляющуюся рыжую макушку, как делал недели до этого. Хочется отойти подальше и с разбегу вдариться в толстое стекло – так, чтоб искры из глаз. Добился, бл.., чего хотел? Наслаждайся. А солнце невозмутимо поднимается из-за горизонта, окрашивая все в свои, такие ненавистные и такие любимые Гриммджо цвета…