Король гламура, король Подземелья

Если бы Флауи мог чувствовать эмоции, он готов был бы лопнуть от ярости. Он находился всего в паре шагов от того, чтобы убить Санса — зачем его жалеть, если Папирусу раскрыли истинное лицо цветка? Потребовалось бы всего одно неосторожное движение — и… Но Маффет оказалась умнее и быстро сообразила насчёт его планов. Теперь его злейший враг, насвистывая, нёс его в горшке, а у него не хватало сил даже на минимальную атаку. Внутри всё жгло и разливало слабость. Временами у Флауи кружилась голова, и его бы непременно стошнило, если бы было, чем. — Папс, смотри, кого я тебе принёс. — Санс, это ты! Хоть Папирус и был взбудоражен появлением Флауи, всё же живой и здоровый Санс был для него куда важнее. — Ты в порядке! Ваушки! Хоть какая-то хорошая новость за этот день! Он стиснул брата в объятиях. Тот едва успел поставить горшок на стол. — Хех, всё в порядке, бро. Круто, что ты радуешься моему возвращению. Я тут тебе принёс кого поКОСТерить. — Да уж, это точно ты. Но знаешь… Не думал, что скажу это, но это настоящее облегчение, что ты каламбуришь. Значит, точно здоров. — У меня оКОСТенное здоровье! — Да-да, я понял. Ох. Значит, с тобой Флорис… Но эй, что это с ним? — Ну, во-первых, никакой он не Флорис. Его зовут Флауи. Во-вторых, он пытался меня убить, а Маффет спасла меня. Отплатила ему той же монетой. Укусила и отравила до одного очка здоровья. Если бы я знал, что Маффет такая МАФФиози, я бы давно позвал её помочь грядку прополоть. — Фл… Флауи! Зачем ты пытался убить Санса? Зачем пытался убить Меттатона? Почему ты меня обманул? Ты же был таким замечательным другом! Нам было вместе так хорошо! Почему ты хотел лишить меня родного брата и моего кумира? Папирус нешуточно переживал. Он искренне надеялся, что у цветка найдётся объяснение его поступкам. — Дурачок ты, Папирус. Когда у тебя нет души, то тебе быстро становится скучно. Я перепробовал всё хорошее. Все хорошие поступки, всю помощь, какую только мог оказать… Пока варианты не закончились. Я пробовал убивать себя, сдох тысячу раз — и тут тоже варианты закончились! Осталось только гадить и убивать других. Тут я ещё не все варианты перепробовал. Это гораздо разнообразнее. — Эм… Сдох тысячу раз? Это как? — Это так, что он может сбрасывать временную линию. По крайней мере, мог до прихода последнего человека, — вмешался Санс. — Пока этот сорняк не начал пороть горячку, расскажу тебе сам. Помнишь, я раньше учёным был? Ты тогда ещё маленький был. В общем, я с коллегами работал над изучением разных временных линий. Если объяснять попроще… Ну вот живёшь ты, а где-то в параллельном мире живёт другой ты, и жизнь у другого тебя складывается по-другому. Или, допустим, ты живёшь, а потом кто-то всё стирает, и твоя история начинается заново, но может сложиться по-другому. Вот Флауи занимался последним. Нагадил — стёр, нагадил — стёр. А я с этим боролся. Ловил его, предотвращал преступления… Или надирал ему за них… э… стебель. — То есть ты давно был знаком с ним??? — Ага. Ну, поскольку тебя он никогда не трогал, я тебе про всё это не рассказывал. Думал, ну, есть у тебя хороший друг — и пусть будет таковым, чего тебя расстраивать. Я за вами немножко приглядывал на всякий случай, но в целом ты был в безопасности. Чего не скажешь об остальных. — Кстати, Флауи! А почему ты меня не хотел убить? — Да потому что ты непредсказуемый. Я могу только в целом знать, как ты поступишь, но в деталях… Ты неисчерпаем. Ну и к тому же… Ты самый чистый среди монстров в Подземелье. Ты один среди них не врёшь, как последний идиот. Санс тебе врал, когда молчал, что знает меня. Альфис врала всем насчёт амальгаметов и многого другого. Про твоего любимого Меттатона я вообще молчу. Этот актёр-лицедей врёт как дышит. Каждую минуту своего никчёмного существования. — Мне приятно, что ты хорошо обо мне думаешь, но эй, мне очень обидно за моих друзей! Нельзя так поступать, Флауи! Эй, я нашёл зацепку! Ты сказал, что я чистый! Значит, тебе не всё равно на хорошие вещи! Я могу тебе помочь! Я могу придумывать море интересных вещей, чтобы ты не скучал и не хотел никого обижать! Честное слово. У великого Папируса отличная фантазия! Да, я знаю, мои друзья во многом ошибались и делали что-то неправильно, но за это нельзя убивать! Они должны получить шанс исправить свои ошибки! Сделать всё к лучшему! У них получится! Я в них верю! И я верю в тебя, несмотря ни на что! Давай, соглашайся! Флауи устало посмотрел на него и криво, болезненно ухмыльнулся. — Хотел бы я сказать, что ты наивный идиот, да язык не поворачивается. Исправят они, как же. Даже если и так, потом накосячат снова. Жалкие смертные с эмоциями. И к тому же мне глубоко наплевать на то, исправят они или нет. Мне главное самому со скуки не подохнуть. И обычными повседневными развлечениями ты меня не удовлетворишь. Хочешь прекратить череду чужих страданий от меня? У тебя два выхода. Либо убить меня, либо пробудить во мне чувства. Вот только ты не сможешь. Нельзя что-то почувствовать без души. А душу мне взять неоткуда. Так что Папирус, приятно было пообщаться, а теперь заканчивай этот свой балаган. Мне терять нечего. Отравили? Засунули в горшок? Молодцы. Убивайте прямо сейчас. Можешь отвернуться и предоставить это Сансу. Иначе я от вас сбегу, найду способ вылечиться и вернусь с такими последствиями, что вы запомните этот кошмар на всю жизнь. Немая сцена. Папирус судорожно потирал ладонью череп. На его лбу и висках проступила испарина. Он совершенно не хотел убивать Флауи. Несмотря на все эти слова. Он был потрясён тем, что его друг на самом деле оказался настолько кровожадным, в то же время сочувствовал ему, узнав его мотивы, думал, как помочь ему самому, думал, как спасти всех остальных… Флауи наблюдал за ним с безразлично-саркастической гримасой. — Нет, так нельзя! — всплеснул руками Папирус. — Всё это неправильно! Всё должно быть иначе! Нам всем нужно перестать врать и взяться за работу! Меттатон должен исправить то, что сделал не так своей политикой! Санс больше не должен скрывать то, что он делает с Флауи! И кстати, желательно тебе, братец, рассказать мне поподробнее про временные линии и всё прочее, я хочу знать! Флауи не должен никого убивать! Альфис должна проводить эксперименты в открытую! А я просто обязан всё это наладить! Я должен! Андайн умерла! Она… Я обещал не подводить её! Она умерла… Как герой! Она отдала жизнь за других монстров, она совершила подвиг, и я просто не могу… Я… Я чувствую в своей душе пламя! Я весь горю! Я продолжу её дело, чтобы служить другим монстрам! Таков великий Папирус! — Величайший в Подземелье Папирус, — послышался металлический голос. — Меттатон! Меттатон, судя по всему, давно незаметно вошёл в комнату и стоял в дверях. Теперь он грациозно приблизился. Он улыбался, но Санс и Папирус заметили, что эта улыбка — всего лишь растянутые губы. Взгляд оставался серьёзным. За спиной у Меттатона показалась Альфис. — Альфис! Папирус круто повернулся, подбегая к ним. Меттатон обнял его — взволнованного, взмокшего, изнемогающего от осознания стольких бед и проблем, с которыми он готов был воевать. — Я вернулся, Папи. Всё будет хорошо. А ты… Маффет рассказала мне, как отважно и усердно ты трудился, чтобы сохранить королевство и мою фирму. Ты даже не попытался захватить власть… Знаешь, Папирус… Ты правда великий. Ты оправдываешь своё прозвище, дорогуша. Ты настоящий агент. О таких, как вы с братом, можно только мечтать… Послушайте. Тебе за труд, а Сансу за труд и за то, что пострадал, я выплачу большую премию. А пока… Могу я кое о чём попросить тебя? — О чём захочешь! Я всё сделаю, если это во благо! — Я сейчас напишу королевский указ. Прямо сейчас, не откладывая. А ты должен будешь проследить за тем, чтобы всё было сделано, как надо. Пора и правда исправить положение в государстве. Меттатон положил перед собой помятые, слегка влажные бумаги Маффет (стоило большого труда поднять их из бездны невредимыми), взял чистые листы, первую попавшуюся ручку и сел писать. Флауи хмыкнул. — Ты идиот, Меттатон. Если тебе понадобилось практически сдохнуть, чтобы до тебя хоть что-то дошло — ты просто олигофрен. — Ты хотя бы значение этого слова знаешь, дорогуша? «Я, Меттатон, повелитель Подземной империи…» — Какая разница? Дебил и есть дебил нагламуренный! Как тебе вообще удалось выжить?! Ах да, твоя тупая ящерица… Ну, по крайней мере, я сдержал слово! Вы встретились! — Его вырубить? — подал голос Санс, покосившись на Папируса, которого явно ранили слова Флауи. — Не стоит. Сейчас он безвреден. У меня есть куча дел поважнее этого сорняка, — пожал плечами Меттатон, не поднимая головы от бумаг. — Жалкий, бесполезный, беспомощный… Я ведь точно тебя цитирую, цветочек? «…повелеваю сделать следующее…» Санс подошёл и заглянул ему через плечо, чтобы посмотреть, что он пишет. — Ты молодец, Меттатон. В любом случае, это к лучшему. Ты не станешь от этого менее популярным. Держу пари, что даже наоборот. Хотел бы я сказать, что зуб даю, но тогда мне нечем будет зубоскалить. Меттатон фыркнул от смеха. — Альфис, как ты себя чувствуешь? — П-пока ещё не понимаю… Т-так непривычно быть во дворце… Аж спрятаться хочется. Т-тем более в таком виде. — Не прячься, мы рады тебя видеть, — подмигнул Санс. — Не стоит скрываться. Ведь ты АЛЬФА науки. — Альфис! — воскликнул Папирус. — Ведь ты же создала Флауи! Скажи… Есть способ вернуть ему чувства? — Б-без души… Вряд ли, — виновато съёжилась ящерка. — Боюсь, это невозможно. Р-разве что я могу, эм… Я не знаю… Временно ввести его в состояние анабиоза, пока ч-что-нибудь не придумаю? — Я тебе такой анабиоз покажу! — зашипел Флауи. Меттатон отложил в сторону бумаги Маффет, но продолжал что-то строчить. Санс снова посмотрел ему через плечо. — А вот это уже интереснее. Сурово, поджав губы, не дрогнув, не задержавшись ни на секунду, без единого вздоха Меттатон писал указ дальше — он вписывал то, чего никогда не было в требованиях паучихи и других сосланных монстров. Чисто от себя. Демонтировать статуи короля в Сноудине, Вотерфолле и Хотленде. Позолоту и другие материалы переплавить и пустить в промышленное производство. Установить статую Андайн рядом со статуей Альфис и повесить мемориальную доску. Вернуть государству название «Королевство Монстров» и упразднить название «Подземная Империя». И ещё несколько пунктов. Заканчивался указ словами: «Ответственный за практическое исполнение указа — королевский агент Папирус. Папирус наделяется полномочиями изменять детали распоряжений в теории и на практике из соображений всеобщего блага». Дата, подпись, печать. Меттатон вручил бумаги младшему скелету. — Я не подведу! — выпалил тот. — Только сначала… Можно я… П-повидаюсь… с мечом, в котором Андайн? Я… я скучаю по ней… Несмотря ни на что… — Она в к-комнате, где я буду жить, — сказала Альфис. — Пойдём, провожу. Папирус с болью в душе ушёл прощаться с подругой, чтобы потом с новыми силами взяться за дело, Альфис ушла мыться и переодеваться (Меттатон до появления рядом со скелетами успел выпросить у одной из придворных женщин платье), сам робот тоже удалился, а Санс остался приглядывать за Флауи. — Хей, растение… Хочешь, я тебе скажу верный способ не скучать? Я тут столько новых шуток и каламбуров придумал… Не желаешь послушать? — Не-е-ет! — возопил Флауи. — Я не заказывал юмористический концерт! Для него этот день обещал стать особенно долгим. Так или иначе, но Папирус действительно не подвёл. Он сбивался с ног, но старательно следил за тем, чтобы всё, что приказал Меттатон, было выполнено. И этим он не только поддерживал короля. Папирус должен был доказать, что он важный и нужный, что он может браться за самую серьёзную работу и никому нет нужды что-либо от него скрывать. Кроме того, работа помогала ему не тосковать так отчаянно по Андайн. Под его руководством исчезали памятники Меттатона. Под его наблюдением пропала большая часть «меттатоновских» украшений на улицах — они остались в очень умеренном количестве и в основном рядом с фан-зонами. Он удостоверился, что Маффет и крольчиха-лавочница поправили своё экономическое положение. Он мало спал, мало ел, но старался изо всех сил. Менялось Королевство — менялся и Меттатон. И, увы, его состояние заставляло самых близких тревожиться. Робот чаще молчал, меньше тусовался с фанатами, шоу в последнее время снимать перестал, да и вообще всё реже удавалось увидеть его улыбку. Он очень болезненно переживал собственное развенчание. Его глодало всё сразу. Мучила совесть за то, что он причинил многим монстрам боль. Брал за душу страх: как к нему теперь будут относиться? Неужели его никогда больше не полюбят? Робот подолгу стоял у окна и смотрел на улицу с тоской. Фанатские восторги и то, что преданные поклонники легко спустили ему с рук косяки, его уже не утешали. Что, если вся их любовь — всего лишь ослепление? Что, если остальные так и не начнут ему доверять? Самолюбие не просто ныло и болело — оно истекало кровью. Невыносимо больно было видеть, как всё, что он создавал, все украшения в его честь, все приятные «финтифлюшки» — всё это обращается в прах. К тому же его мучили кошмары. Впервые после стычки с Флауи уснув во дворце, он ушёл в абсолютный спящий режим и горько об этом пожалел. Вместо желанного спокойствия он снова увидел во сне то, как его разрывают на части. Тело и душу мучила фантомная боль, злорадный смех цветка заполнял сознание, Меттатон бился… и из-за условий спящего режима не мог просто так взять и проснуться. Когда пробуждение всё-таки наступило, Меттатон долго лежал в постели, обхватив руками колени и дрожа. Душа действительно ныла, причём в том самом месте, которое когда-то было повреждено Флауи. Альфис вколола в неё успокоительное, но помогло лишь временно. На другую ночь Меттатон, заранее стараясь подстраховаться, ушёл в облегчённый спящий режим, но это мало помогло. Кошмар повторился, робот проснулся с криками, отбиваясь от собственного одеяла, перепуганная Альфис не знала, как к нему подойти, чтобы случайно не получить со всей дури металлической конечностью… К счастью, вскоре на вопли прибежал Папирус, скрутил бедного короля, и уже вдвоём с Альфис они успокаивали его, убеждая, что всё будет хорошо. После этого Меттатону понадобилась целая терапия для души. Альфис оставалась ночевать рядом с ним на раскладушке, подскакивая, стоило ему шевельнуться или хоть немного застонать во сне. К счастью, робот понемногу реабилитировался. Всеми своими страхами, переживаниями и разочарованиями Меттатон так же делился только с Напстаблуком, Альфис и изредка с Папирусом. Наедине. Порой даже плакал. Они утешали его, как могли. Напстаблук, который вообще не мог отлипнуть от пропавшего на месяц кузена, обнимал его и придумывал самые разные способы релаксации — оказалось, призрак хорошо в них разбирается. Альфис не жалела слов на комплименты. Но лучшее, что эти двое могли сделать… Несмотря на нежелание Меттатона, они пустили слух о его состоянии. Возвращённые из ссылки монстры «теплели» действительно медленно. Многие бурчали, примерно как Флауи: «Сначала наломает дров, а теперь давай разгребать. Горе луковое». Но, что ни говори, «меттатонистости» в их быту становилось меньше, условия жизни всё улучшались, а обида постепенно проходила. Привыкнув к тому, что начинается нормальная жизнь, монстры даже заметили, что Меттатона стало мало. Часть даже затосковала по его шоу. Расслабиться перед телеком хотелось и не фанатам тоже. Но телевидение глухо молчало. Одни цветные полосы и механический треск. Не слышно было даже «Оставайтесь с нами в ожидании новой передачи». Вот тогда их и настиг пущенный слух, что Меттатон практически ушёл в депрессию. И в подданных пробудилось сочувствие. Меттатон пошёл им навстречу и понял их. Пришла их очередь понять его самого. Однажды внимание Меттатона привлёк странный шум на балконе. Он вышел посмотреть, но не увидел ничего необычного. Зато в паре сантиметров от него откуда-то сверху шлёпнулась толстая книга. На обложке был наклеен стикер: «Меттатону: открой страницу 121 и прочитай историю, которая там начинается». Заинтригованный робот подобрал книгу и ушёл к себе в спальню. Там, забравшись с ногами на кровать и улёгшись поудобнее, он открыл страницу 121. История называлась «Феникс». «В далёкой-далёкой стране, что лежала в солнечных южных краях на Поверхности, жила удивительная птица — феникс. Эта птица была бессмертна. Всю свою жизнь она ярко пылала, даря людям и монстрам свет и счастье, а состарившись, сгорала и обращалась в пепел». Меттатон понял намёк. Дальше читал уже медленнее и с подозрением, не зная, чего ждать дальше. «Однажды наступили тяжёлые времена. Солнце перестало всходить на небо. Оно едва-едва показывалось из-за горизонта. Стало темно и холодно. Жители южных земель пришли в отчаяние и стали просить феникса спасти их. И феникс решил заменить солнце. Его перья горели ярче любого светила, его глаза сверкали сильнее любой звезды, а тело источало невиданный жар. Он взлетел высоко-высоко в небо и засиял так, что и солнце совсем померкло. Свет разлился по всей земле. Но день стал длиться слишком долго — и жители начали путаться во времени. Жар стал слишком большим — и растения начали гибнуть, а вода — высыхать. Жители страдали от голода, жажды и недосыпа, а сам феникс терял силы. В желании сиять для всех он истратил весь свой жар и всё своё сверкание. Вспыхнув с небывалой мощью, он сгорел. Пепел медленно упал на землю. И не осталось ничего, кроме горстки пепла. И снова наступили темнота и холод». Меттатон тяжело вздохнул. В душе снова что-то заныло. Но он предпочёл прочитать до конца. «Прекрасная птица умерла, но эта смерть никому не принесла радости. Выпали перья из рук поэтов, кого великолепный феникс вдохновлял на шедевры. Затухла вера в чудо. Тоска охватила сердца людей и монстров. И тогда, собравшись вместе, они стали молиться. Ветер подхватил их искреннее желание и вознёс его в небо. Собрались тёмные тучи, прошла гроза, пролился суровый ливень… И вдруг во мраке затеплился огонёк. Пепел оживал. В сером прахе появились весёлые язычки пламени. С замиранием сердца следили люди и монстры за возрождением легенды. И вдруг взметнулся огонь. Длинный хохолок, большие крылья, расписной хвост — и вот прекрасный феникс возродился из пепла и взлетел в воздух, молодой, сильный и обновлённый. Он запел дивную песнь и покорил ею все сердца. И этой песне внимало всё: леса, поля, горы, реки… И само солнце не выдержало и вновь взошло на небо. И пролился свет. И стало хорошо и тепло. И феникс сам согрелся в лучах солнца. И славили феникса все, кто мог — люди и монстры, звери и птицы, растения и камни. Феникса — хранителя пламени». Меттатон почувствовал, что у него дрожат руки. Окончательно же его добила записка, вложенная в книгу. Кто-то вписал аккуратными печатными буквами (видимо, чтобы нельзя было опознать по почерку): «Феникс — это ты. Оживай, Меттатон. Ты нужен всем. НЕ фанат». Меттатон сел, прижимая книгу к груди. Тело изнутри пробило судорогой. — Я вернусь, — прошептал он. — Кто бы ты ни был, спасибо тебе, дорогуша. Свет… Камера… Завтра же созову всех, кто работает со съёмками. Я назову это шоу «Феникс». И я правда верну вам солнце. Пока не знаю, как. Но я обещаю.