Король гламура, король Подземелья

— Ты уверен, что хочешь работать именно здесь, бро? У меня здесь как бы сра… ч. Был. — Я здесь уже прибрался. Нашёл время и вылизал всё до блеска, — отозвался Папирус. — Очень интересно, как ты вылизал лабораторию без языка. — Санс! — Что? Ты разрушил мой фэн-шуй. У меня здесь была идеальная гармония из кучек пыли, пятен кетчупа и других элементов творческого беспорядка. — Санс, сейчас не время для творческого беспорядка! И, я думаю, для юмора вообще. — Ладно, ладно. Прости, бро. Я просто хотел разрядить обстановку. Папирус настоял на том, чтобы дальнейшая работа с Флауи проводилась в лаборатории за их с Сансом домом. Он познакомился с этим местом как следует, когда брат рассказывал ему про таймлайны, показывал старые фотографии и незаконченные рукописи научных разработок на вингдингсе, демонстрировал сломанную машину, скрытую тканью… Папирус отнёсся ко всей этой информации с уважением и интересом, но бардак, который Санс развёл на рабочем месте, его совершенно не устроил. Как-то раз, когда на душе было нехорошо, младший скелет отлично отвлёкся от грустных дум генеральной уборкой. Теперь этот закуток мог похвастаться чуть ли не стерильностью операционной. Папирус распечатал капсулу и, вытащив горшок с Флауи, поставил его на стол. Цветок посмотрел на него полуосмысленно. На мгновение ему показалось, что Флауи хотел что-то сказать, но у него всё равно ничего не получилось. — Доброту. — Ты уверен, бро? Может, лучше я? — Нет, я сам. Я правда сам, Санс! Я должен ему помочь. Так будет лучше для всех. Санс извлёк из ящика ёмкость с Добротой, добытой из Папируса. Младший скелет так и не стал следовать совету цветка «вколоть её обратно себе». Он всё равно надеялся на хороший финал. Перед решающим моментом Папирус снял с Флауи прибор Альфис (на всякий случай), а затем взял шприц, выдохнул… И начал введение Доброты. Бледно-бледно-зелёная субстанция разлилась по телу цветка. Тот немного пошевелился. Санс не отвлекал брата, пока он не ввёл всё и не надел «ошейник» обратно. — Что с ним дальше будем делать? — поинтересовался Санс. — Включай в доме обратно воду и электричество. Будем жить здесь. Сделай в моей комнате такой же аппарат, как был во дворце. Я буду наблюдать за ним и контролировать его состояние! Это будет далеко от Меттатона… Далеко от людей… И в то же время я смогу его спасти! Спасти положение вообще. Это мой долг! И моё желание, Санс. Я знаю, что я делаю! Мне просто нужно быть немного решительнее. Папирус нажимал на кнопки на приборе. — Я отрегулировал настройки. Я внимательнейше изучил инструкцию! Теперь эта штука будет удерживать Решимость Флауи на определённом уровне. Это поддержит его жизнеспособность, но не позволит ему использовать сильную магию. Тогда он сможет разговаривать, но не убежит и никому не навредит! А уж я смогу за ним проследить. Потребовалось время, чтобы разобрать, перенести в Сноудин, а затем собрать обратно аппарат, содержавший Флауи в условиях обычного комнатного растения, но в итоге цветок вернулся в свою тюрьму. Пока он оставался вялым, медленно восстанавливая Решимость до уровня, разрешённого прибором, Папирус сделал уборку, сходил в магазин, приготовил обед… Что удивительно, Санс ему помогал. Поднял ленивый таз и терпеливо чистил картошку на суп или закидывал в стиральную машину постельное бельё. — Ты как, бро? — Не так плохо, как Кристофер, — вздохнул Папирус. — Ему совсем дурно! Я не хотел, чтобы всё так получилось! Но я… Я этого больше не допущу. — Конечно, не допустишь. Ты молодец. Не дрейфь, Альфис его оживит… Найдёт способ. Не знаю, какой, но ей виднее. Повисла пауза. Папирус сосредоточенно помешивал суп и явно прислушивался к звукам из своей комнаты. Пока там было тихо. — Вообще… Должен сказать, я восхищаюсь тобой, бро. Ты удивительно стойко переносишь всё дурное. Ну, все эти откровения про таймлайны, предательства, смерти… Ты всё равно веришь в лучшее и прёшь вперёд. Такой Вере стоит поучиться. — Спасибо, Санс. Кстати о таймлайнах… Меня беспокоит одна мысль… Уже много дней. — Ну? — Помнишь, ты говорил, что та машина должна была позволять вспоминать «прошлые жизни»? — Ну? — Давай ты её починишь? — Ты хочешь вспомнить прошлую жизнь? Зачем? А если там ещё больше дерьма? — Дело не в этом. Вдруг… Вдруг там Флауи и Фриск как-нибудь спалились, зачем они это делают? Вдруг будет хоть какая-то зацепка? — Бро, давай проще. Выберешься на Поверхность, найдёшь этого полосатого поца и сам у него всё выяснишь. Только вооружиться не забудь. На всякий случай. — Лучше скажи, что тебе просто лень, — проворчал Папирус. — Это не просто так. Воевать вслепую бесполезно! Нужно найти корень проблемы и решить её! — Ну, корни мы, допустим, уже извлекли. В горшке теперь торчат. Прошлая жизнь… Ну… Я так, чуть-чуть помню. Слегка совсем. Досконально тебе не скажу, но вроде как там Андайн была королевой. Честно говоря, это было не лучше, чем правление Меттатона. Она перегнула палку с воинственностью и устроила человечеству тотальный кошмар. Но подробности… Эх, тут я пас, бро. — Вот поэтому и надо чинить машину. — Давай потом. Дважды подумай. И для начала лучше полностью стабилизировать Флауи. Стабилизированием Флауи Папирус занялся единолично. Санса он вскоре отослал во дворец, чтобы тот помог Меттатону в случае чего и чтобы с цветком не вышло случайных конфликтов. Скелет добровольно обрёк себя на сравнительно одинокую жизнь в Сноудине. Флауи приходил в себя медленно. Решимость восстанавливалась не вдруг, капля за каплей. Было ли это потому, что Флауи был подавлен своим проигрышем? Мешала ли Доброта? Сказать было сложно. Разговаривать цветок начал только на третий день, да и то слабым голосом. Ровно держать стебель в горшке и не заваливаться при этом на бок — через неделю. Когда он более или менее почувствовал себя здоровым, прибор начал сдерживать дальнейшее увеличение Решимости. Дискомфорта это почти не приносило… Но и приятным не было. Флауи мало общался с Папирусом в первые дни. Только молча наблюдал за скелетом. За тем, как тот подсовывает ему вкусняшки, которые цветок пытался сначала выбросить, а затем достать обратно, смирившись и поняв, что ему хочется вон ту сладость. За тем, как тот не пускает к нему Медведя, который ещё со времён безумного правления Меттатона заделался постоянным журналистом газеты и освещал все новости, имевшие отношение к политике. За тем, как Папирус не бросает ему упрёки в совершённых преступлениях, а только сообщает о том, как исправилось то и это. — А знаешь, я, кажется, наконец-то понял, почему ты так хотел ввести мне Доброту, — заметил он наконец. — Раньше я думал, что Доброта делает слабохарактерным. Ты разбил мой шаблон вдребезги. Чтоб меня разобрало, Папирус. Ты как был, так и остаёшься лучшим из монстров. Ты добрее их всех, но слабохарактерности в тебе ни капли. Любой другой монстр бы меня давно бросил как минимум. А как максимум бы просто убил. Ты просто не видел глаза Меттатона в тот момент, когда он наступал на меня каблуком. Это было такое искушение для него. Он не хотел, он просто жаждал меня прикончить. Мне трудно сказать, как он удержался. А ты обо мне заботишься. После всего. — Я просто верю, — отозвался Папирус. — И я рад, что тебе лучше. Я тоже кое-что понял, мне кажется. Например… Почему на стажировке в Королевской Страже Андайн учила меня готовить спагетти. Посуди сам! Когда в Стражу пришёл Кид, ему стали объяснять устав службы, выдали броню, давали выполнить кучу упражнений, учили управлять оружием и магией в боевых целях! А он ребёнок! Я уже тогда задумался: что не так? Почему меня учили иначе? Списывал всё на то, что уже умею драться. Но история с тобой научила меня кое-чему. Для хорошего стражника мне не хватало твёрдости. Не в смысле присутствия духа, воли или храбрости! Этого у великого Папируса в избытке! А в смысле… Это тяжело — принимать боевые решения, когда случаются ситуации вроде той в лабиринте Эхо-Цветов… Особенно когда дерёшься с другом! Я думаю… Я был слишком мягок с противниками! Но быть добрым — не значит быть чрезмерно мягким! Потому что если ты упустишь преступника, пожалев его, и из-за этого пострадают невинные граждане — разве это настоящая доброта? А Андайн… Она видела, что я могу подвести, и поэтому держала меня подальше от боёв. Возможно, она ошибалась?.. Мне кажется, ей стоило бы лучше научить меня уму-разуму ещё тогда. — Ты сильно продвинулся, Папирус. Считай, что я преподал тебе важный урок. И вообще. Меттатон понял, что он никчёмный король, и изменил политический курс. Ты наконец-то начал взрослеть. Кто из вас двоих осмелится вякнуть, что это не благодаря мне? — Ну да. Что-то в этом есть. — Так что теперь будешь со мной делать? — Следить за тобой! Контролировать, чтобы ты был здоров! Воспитывать! А потом ты должен будешь извиниться перед всеми и научиться нормально дружить. Это будет сложно, но я готов к трудностям! Я готов их преодолеть! Потому что это очень жутко… понимать, что ты не можешь доверять своему другу. Это плохо, Флауи! Я даже не могу отпустить тебя погулять, потому что это огромный риск! — Хех. Интересное отношение. Не доверяешь мне, но всё равно опекаешь. Ну будь по-твоему. Я бы возразил, но Решимости не хватает сопротивляться. И слишком много Доброты, чтобы причинять вред. Папирус и правда наблюдал за Флауи день ото дня. Проводил долгие беседы, делал анализы, сверяясь по телефону с Альфис, что значат те или иные показатели, ухаживал за ним, как мог. Всё шло благополучно: Доброта успешно приживалась внутри цветка. Сам Флауи никак это не комментировал, на вопросы об изменении самочувствия отвечал неохотно, и вообще было похоже, что наличие такого качества его… смущает? Папирус вскоре понял, что выведывать что-либо напрямую бесполезно, и отстал. У него было множество других признаков, по которым он мог определить, становится ли лучше его подопечному. Когда они вместе смотрели шоу Бургерпэнтса или читали на ночь сказки, комментарии Флауи, хоть и оставались в чём-то саркастическими, были лишены прежней издевательской ядовитости. Цветок серьёзнее и «ближе к сердцу» воспринимал очередную историю, хоть и старался проявлять это скупо и всячески скрывать. Идиотом Флауи Папируса не называл и в абсолютно бесчувственном состоянии, предпочитая слово «лох», которое отчего-то казалось ему более мягким, а теперь и «лох» звучал как-то натянуто, словно цветок пытался всего лишь поддержать старый имидж. Папирус замечал, что лёд тает и растрескивается, и старался показать подопечному, что это хорошо и смущаться этого не стоит. Флауи, впрочем, сентиментальничать всё равно не торопился. — Чем предлагать мне очередные совершенно не обязательные печеньки, лучше бы не кривил душой и спросил напрямую то, что давно хочешь спросить. Я же вижу, что тебя что-то беспокоит всё это время, — заявил он как-то раз, гордо отказываясь от купленной недавно выпечки. — О, я бы с удовольствием спросил! Но… Я не уверен, что ты ответишь мне честно, — признался Папирус. — Смотря что спросишь, — подмигнул Флауи. — Вот о том и речь… Но я всё-таки попробую. Эм, Флауи… Раз уж я знаю о таймлайнах и обо всём прочем… Может, ты объяснишь мне, зачем вы с Фриском делаете всё это? Зачем вы причиняете монстрам боль, а потом сбрасываете и причиняете ещё больше боли? Какой смысл? Теперь, когда ты добрый… Ты мог бы рассказать! Флауи усмехнулся. — Ну… Я тебя предупрежу сразу. Абсолютно всё не расскажу. Только часть. Самое важное. И только после того, как ты пообещаешь, что эта информация останется в секрете. Спросишь, зачем она тебе тогда, если её нельзя будет разболтать другим? Да просто чтобы не мучиться вопросом «почему». Обещаешь? — Эм… Обещаю! — Ну хорошо. Всё это началось очень давно. Я очнулся в саду Азгора. Было так необычно чувствовать себя живым… Необычно и жутко. Ведь ты даже не монстр… Ты просто растение. А кроме того… Ты растение, которое быстро поняло, что у тебя нет чувств. Отвратительное ощущение. Ты ищешь множество способов их пробудить и не находишь. В конце концов от безысходности ты хочешь умереть. И у тебя не получается. Внезапно оказывается, что введённая в тебя Решимость — это великая сила, которая позволяет тебе сохраняться в определённый момент твоей жизни, а умирая, загружаться обратно в точке сохранения. Фактически… Пока у тебя Решимости больше, чем у других, ты бессмертен. Возродишься, сколько бы и каким бы способом ни умер. Ты сам видишь, куда меня завела эта сила. Когда у тебя нет эмоций и сострадания, зато есть бессмертие, наступает дикая скука. А вместе с ней — искушение начать творить беспредел. Потому что только так, ради экспериментов и новых сюжетных линий, у тебя остаётся ещё хоть какой-то смысл существовать. Ты можешь посмотреть, что будет, закончив одно и то же дело разными способами. А потом… Просто избавиться от последствий. Словно ничего не было. Словно ты никогда ни в чём не был виноват. Думаю, что никто бы на моём месте не устоял. Да уверен, что даже с эмоциями никто бы долго не протянул. Слишком большой соблазн. И к тому же… Этот мир оказался слишком жесток ко мне. Так что я стал тем, кого ты знаешь теперь. — У Фриска есть Решимость! Значит, он стал… Таким же? — на висках Папируса проступила испарина. — Это долгая история. Всё когда-то начинается впервые, верно? И однажды Фриск упал в Подземелье в первый раз. Он был наполнен самыми лучшими чувствами. Он много раз умер и воскрес от атак монстров, но старался со всеми подружиться и всех пощадить. Ему это удалось. Благодаря его милосердию и любви всё закончилось наилучшим образом. Монстры обрели свободу и зашагали в светлое будущее. Шли годы, Фриск наслаждался жизнью… И его заела обыденность. А ещё осознание того, что он начинает стареть. Но покидать этот мир ему не хотелось. Да и взяла тоска по прежним приключениям. И он сбросил. И прошёл снова той же дорогой. И снова. И снова. И так раз пятнадцать. Уж точно не меньше пятнадцати раз. Менял лишь небольшие детали, но в остальном… Как по накатанной. Дружба, любовь, поддержка, улыбки… И наконец он упёрся в ту же стену, что и я. Скука. Его охватило мучительное чувство безысходности. Проклятой Решимости в нём было слишком много. Он не хотел просто пускать всё на самотёк и умирать от старости. Он вообще не хотел умереть. Желал жить, но понятия не имел, зачем. — И тогда он решил убивать? Он сделал это новой целью? Неужели это далось ему так просто?! — Было бы ложью сказать, что он сразу же радостно понёсся убивать. Он долго сомневался. Но в итоге… Решил попробовать. Он рассудил, что вы всё равно его друзья… А он просто посмотрит, что будет. И вернёт всё обратно. Я помню, как дрожали его руки, когда он впервые шёл убивать Ториэль. — Но почему Ториэль?! Она ведь была так добра к нему! — Она первой стояла на его пути, только и всего. Ему это давалось нелегко. С каждым ударом… Если честно, я думал, что он сдастся в последний момент. Бросит свой дурацкий пластмассовый нож… Или что у него там было… Обнимет маму-козу и уйдёт навстречу тебе и Сансу. Но он выдержал. Ториэль погибла от его рук. О, его трясло! Он сбросил сразу после этого. Но это убийство его изменило. Дойдя до королевы… Он решил попробовать снова. Невероятная метаморфоза, не так ли? В нём определённо что-то надломилось. Поначалу это вводило его в смятение, а потом он научился отстраняться. Тогда он отказался убивать кого-либо, кроме Ториэль, но хватило и этого. До него дошло, что когда у тебя есть Решимость, убийство — дело поправимое. И если ты прикончил свою приёмную маму, то даже когда внутри тебя выворачивает, а её образ видится тебе в кошмарах, ты всё равно в любой момент снова можешь стать не виноватым. Потребовалось несколько сбросов, чтобы он окончательно к этому привык. А потом он решил взяться за рыбку покрупнее. В буквальном смысле. Следующей жертвой стала Андайн. — А почему не я? Ведь следующим на пути стоял я! — Просто он понял, что если убить Ториэль, то Андайн станет королевой. А если её не станет? В чьи руки Подземелье попадёт тогда? Короче, в этот раз он убил Андайн. Совесть в нём ещё слишком болезненно ворочается, но уже не так, как это было при Ториэль. Я знаю, что он раскаивается в содеянном. Особенно, хе-хе, после событий последней концовки. — Но я не понимаю ещё кое-чего… А ты? Какую роль во всей этой истории играешь ты? Как вы подружились? — Подружились? Своим другом я бы назвал Фриска в последнюю очередь. Мы просто стали партнёрами. Видишь ли, какое дело. Когда монстры выходят наружу вместе с тобой, ты отлично видишь, как складывается их жизнь. А когда ты наверху, а они внизу… Как ты узнаешь, к чему привели твои действия? Звонков Санса явно недостаточно. Зачем жить, зачем убивать, если ты даже не в курсе, что из этого получается? И, подумав, он понял, что есть только одно существо, которое может помочь ему с этой проблемой. А именно я. Сбросив в очередной раз, он предложил мне сотрудничество. По нашему уговору я спёр МТТ-смартфон, потому что это мощная техника, и должен был снабжать его сведениями обо всём, что происходит в Подземелье. Взамен я попросил вмешиваться в события так, как мне заблагорассудится. Ну, а чтобы я не забывал о нашем партнёрстве, он научил меня вспоминать. Раньше я забывал всё с каждым его сбросом. Теперь помню всё. В разы лучше, чем твой брат. — И тебе это нравится. — Ну да. Нравилось, точнее. Сейчас, с Добротой, я уже не очень уверен. Приятно, когда кто-то попадает в то же болото, что и ты. Ты уже не одинок. А ему ещё хуже, чем мне. У меня нет души, а значит, для меня не существует такого понятия, как «взять грех на душу». А у него душа есть. И, хе-хе… Пусть сбросы позволяют вернуть в прежнее состояние УР, ОП, ОЗ… Они не убирают воспоминания того, кто сбросил. Это не искупает твои грехи. Ты помнишь: это — было. Ты помнишь: ты — виноват. Ты осознаёшь: твоя душа чёрная, даже если красная. И у тебя два пути: либо сломаться под грузом совести, либо решительно ломать себя в сторону плохиша, потому что все возможности доброты ты уже исчерпал. Совсем как я. Только с чувствами, совестью и раскаянием, которых у меня нет. Фриск становится сильнее, когда убивает. А сила в такой ситуации — дополнительное искушение. И с каждым сбросом это развращает его всё хуже. Давно Флауи не видел Папируса настолько озабоченным и серьёзным. Скелет ходил туда-сюда по комнате, заложив руки за спину, и мучительно что-то соображал. В его черепе шла огромная работа мысли. — Ты же понимаешь, что после такой истории я могу решиться только на одно? — Загореться идеей решить всё мирным путём? Спасти двух существ, наглухо испоганенных Решимостью, которой так много, что сам не знаешь, куда бы её девать? — Ну… да. — Вот на этом месте мы и подошли к тому, чего это я так откровенно тебе тут всё вываливаю и с какого перепугу я сам первый начал этот разговор. Первое, но не главное — с Добротой внутри я даже хочу, чтобы ты разрулил всё мирно и безболезненно. Я испытываю интерес к такому раскладу. А второе… Я сказал, что Фриск научил меня помнить. И, как ты мог заметить, я помню про те таймлайны, когда он был пацифистом. И в результате… Я понял кое-что. Весь этот мир — просто долбаное колесо Сансары. — Что-что? — Сейчас врубишься. Так вот, колесо Сансары. У него нет цели. Только в первый, во второй, максимум в третий раз у Фриска действительно была благая цель. А сейчас он просто тупо… перепроходит игру, назовём это так. Он вас любит, но извращённой любовью — так привязываются к персонажам в видеоиграх, которых ты можешь по ситуации либо позвать на свидание, либо замочить, не испытывая при этом яркого сопереживания. Ты будешь вечность жить по кругу. Заново искать человека, встречать его, дружить с ним или умирать от его рук, выходить наружу или оставаться в заточении… И всё это просто не имеет смысла! Я понимаю Фриска, я сам испытываю кайф от подобных экспериментов, а убийствами как будто мщу за потерянные чувства и неприятие… Но вспоминая о тех пацифистских временах… Я смотрю, на что Фриск способен. Я смотрю, на что способен каждый из вас в экстремальных условиях. В солнечную погоду по вам не особо видно, насколько каждый из вас силён или слаб. А в неприятностях… Андайн овладевает огромной мощью, ты взрослеешь, Меттатон выучивается творить благо, а не грести только под себя. Честно говоря, это радует. Потому что так появляются шансы рано или поздно сломать мальчишку. И когда придёт время очередного сброса… Разорвать и выбросить колесо Сансары. И подарить этому миру будущее. У меня сложные ощущения. Мне интересно играть так, как сейчас. Очень. Но с теми воспоминаниями я понимаю, что так не должно быть. Да и к тому же… У меня-то точно будет бессмертие при наилучшем раскладе, — Флауи добавил совсем тихонько, так, что Папирус не услышал: — Достаточно будет всего-навсего детей не заводить, — и дальше он прибавил опять громко: — Короче. У меня в голове каша из «О да, я хочу убивать и экспериментировать» и «Пора надрать Фриску зад и выбросить его из игры, чтобы прекратить болтаться по кругу». У тебя такой каши нет. Так что вперёд. У тебя должно получиться. Возможно, сейчас самое время. Если в этом таймлайне Меттатон стал королём, велика вероятность, что в следующий раз Фриск впридачу к Ториэль и Андайн убьёт именно его. Не уверен, что с моей сущностью бездушной скотины я когда-нибудь выполню эту миссию, а ты осилишь. Папирус глубоко задумался. Повисла тишина. Скелет ощущал себя придавленным к полу. Никогда бы он не подумал, что судьба сведёт его с двумя серийными убийцами, которые делают это просто от скуки, чтобы не загнуться самим. Это было чересчур сложно. В голове у него многое не склеивалось. Странные, извращённые понятия о дружбе, о взаимовыручке, о пощаде и расправе… «Как хорошо, что у монстров нет Решимости». Папирус пока не понимал, что с этим делать. Лишь где-то внутри черепа отчаянно стучало: «Ты должен!..» — Я изменю. Исправлю. Обязательно и непременно! Это мой долг! И… Флауи… Раз ты всё помнишь. Расскажи мне, как правила Андайн! Что это была за… концовка. — Я думал, что с тебя достаточно на сегодня страшных сказок. — Напоследок! Хочу ещё кое в чём разобраться. — Это последнее, что я тебе говорю. У меня уже язык отсох. Короче. Когда Андайн стала королевой, она захотела отомстить людям за всё. Как ты помнишь, она полностью одобряла план отплатить им за пережитую в прошлом войну. Ну, а когда Фриск убил Азгора и, как оказалось потом, Ториэль… Да ещё и когда после него исчезли все души… У Андайн появились новые причины ненавидеть человечество. Что же она сделала? Ну, она расширила Королевскую Стражу. Все монстры стали военнообязанными. Каждый был обязан пройти воинскую стажировку на разных должностях согласно талантам, а самых сильных по итогам забирали в Стражу насовсем. За редкими исключениями. Старики, дети, молодые матери и прочие монстры подобного пошиба ею не рассматривались. И ещё не рассматривался ты. Берегла она тебя. По дружбе. Ты должен был стоять и выглядеть мило. Надо сказать, такое начало было получше, чем правление Меттатона. Бунта не было долго. Ну, если не считать самого Меттатона. Андайн заинтересовалась тем, что он планировался как боевой робот. Она заставила Меттатона сразиться с ней в полную силу и нашла его достаточно сильным, только с хромающей техникой боя. Она попыталась обязать его стать воином, но Меттатон отделался тем, что, мол, его шоу будут вдохновлять Стражу, а его фирма будет снабжать её всем необходимым. Он действительно перекроил свои выступления на более военно-патриотический манер, а ассортимент его товаров немного поменялся… Но в целом остался прежним. Андайн орала, что розовые копья и секиры — это ни фига не здорово, но это ничего не меняло. Так продолжалось, пока в Подземелье не упал девятый человек. Тогда Андайн придумала план. Она поглотила человеческую душу и ушла на Поверхность. Там она грохнула ещё шестерых, что ей было несложно, тоже поглотила души, вернулась и сломала барьер. Быстро и мощно. Она превратилась в Богиню Гипермести. Видел бы ты её! У неё выросли огромные кожистые крылья с шипами, отросли когти, увеличились клыки и плавники на голове, оба её глаза метали молнии, а сзади примерно от поясницы стали отходить длинные острые наросты. Вроде бы из них она тоже могла атаковать, не помню точно. Ну, и мегакрутая броня появилась, конечно же. Короче, страшилище ещё то. Люди обсирались от одного её вида издали. Некоторые монстры тоже. Меттатон неудачно пошутил про её облик и поцеловался со стеной с размаху после этого. Кстати о Меттатоне. Его, как и всех остальных, кто мог обращаться с оружием, Андайн после падения барьера в обязательном порядке призвала на войну. Она говорила, что после уничтожения человечества монстры будут жить в вечном мире, покое и счастье, что всё это во имя добра, справедливости и прочее такое. И сама в это верила. Вылитый Меттатон, только в другую сторону. Но, в общем, робот начал брыкаться. Наотрез отказался воевать. Пробовал говорить о мирной колонизации, но его и слушать не стали. Андайн долго спорила насчёт него с Альфис. Альфис не хотела ничего с ним насильно делать, искала море отговорок, убеждала его, упрашивала… Она была глубоко несчастна оказаться меж двух огней. В конце концов она сдалась. Когда Меттатон спал, она отключила его и… внесла в его тело ряд боевых усовершенствований. Такой подлянки робот не ждал, вдрызг обиделся, перестал с ней разговаривать, и ей стало ещё хуже. Кое-как Андайн вынудила Меттатона послужить на общее благо монстров, то есть ввязаться в несколько битв, но потом он опять взбрыкнул. Программы программами, но воля-то у него свободная. И, короче, под это дело он загремел в тюрьму как опасный пропагандист неуместного пацифизма. Ненадолго. Потому что монстров было около тридцати тысяч, а людей семь миллиардов. И будь ты хоть десять раз Богиня Гипермести, которая махнула правой рукой — убила сто человек, махнула левой — убила двести… Твой народ куда слабее и в боях умирает. Похоронив своих близких, оставшиеся монстры взбунтовались. К тому же, когда они увидели настоящие боль, кровь и страх людей, большинство из них как-то быстро передумало сражаться вообще. Меттатон под это дело грамотно подсуетился… Его вытащили из тюрьмы, он спровоцировал целую волну дезертиров и замахал белым флагом. И угадай, кто ему помог. — Кто? — Ты. Ты тоже недолго был монстром, который просто стоит и мило выглядит. Сначала ты воспринимал работу Андайн как должное, а потом увидел, насколько всё плохо… И начал взрослеть, примерно как сейчас, только ещё более экстремальными темпами. Ты видел, как люди убивают монстров, у тебя сломалась куча шаблонов, ты держал в руках чужой прах… И тоже стал пытаться остановить Андайн. Вы недурно так спелись с Меттатоном и замахали белым флагом уже оба. Драпанули аж на другой континент. Как беженцы. Каким-то чудом вам обоим удалось добиться мирного приюта для выживших. Фанаты и работники Меттатона ломанулись за вами первыми. Кэтти, Брэтти, Хэндел, Энглс, Бургерпэнтс, Дрейк и прочие ребята в первые же дни подхватили манатки и перешли на вашу сторону. За ними потянулись остальные. Меттатон взял на себя дипломатию и контакты с людьми, ты стал лидером у самих монстров и помог им обустроить жизнь. Андайн оставалась одна. Кончилось тем, что Альфис осмелела и со слезами на глазах поставила ей условие: или она это прекращает, или… ну, неважно. Андайн была в ярости и великой досаде, но ей пришлось сдаться. И выплюнуть все души. Она чувствовала себя уничтоженной, разбитой, истощённой… Чудом не загремела в человеческую тюрьму… Но Стража, ты, Альфис и тот же Меттатон помогли ей восстать из пепла. Она долго восстанавливалась, потом влилась в мирную жизнь… Они с Альфис поженились… Наладилось всё потом, в общем. Хотя и с огромным трудом. Андайн начала лучше, чем Меттатон, но хуже кончила. Этот человеколюб куда более гладко справляется. Пауза. Папирус вспоминал, что же ещё он хотел спросить. — Вероятно, тебе интересно, что же было с Фриском? О… Андайн убивала его много-много раз. Почему-то всё время разными способами, это был какой-то сбой предсказуемости в системе. Она искала и уничтожала его. Это дало… гораздо более глубокое чувство вины. Ну… Вот и всё. Давай всё остальное завтра. Я сейчас сдохну от такого количества болтовни. Папирус молча покивал. Он принёс Флауи большой стакан воды, а сам лёг на кровать ничком и не двигался очень долго. Чрезмерно много всего. С этим нужно справиться. Такие истории не должны больше повторяться. Никогда. Одеяло под глазницами намокло, плечи скелета слегка дрожали. Нет. Исправить. Изменить. Преодолеть. Покончить с подобным раз и навсегда. Никому. Ни разу. Никакой боли. Никто больше не пострадает.