Король гламура, король Подземелья

«Фриск? Это и есть план Папируса? Прислать убийцу меня спасать? Или Папс вдохновился воспоминанием о том ток-шоу, где Фриск защищал всех монстров и меня в частности? Или Фриск как-то дал ему знать о том, что хочет мирно со мной поговорить? Да что вообще происходит? Да что не так с этим мальчишкой?» Фриск вырос. Меттатон отлично помнил худенького нескладёныша, танцевавшего рядом с ним на сцене и здорово смахивавшего на девчонку. Прошло всего три года — и кто бы мог подумать, что человеческие дети так быстро меняются? Парень стал заметно выше, раздался в плечах, отчасти погрубел чертами лица — не до неузнаваемости, конечно, но с девушкой было уже не перепутать, — и его худоба пропала. Обычный юноша с неаккуратной стрижкой. Пытался подстричь себя сам? Меттатон посоветовал бы ему не делать этого. Но самое главное — глаза. То ли Меттатон невнимательно смотрел в лицо мальчика тогда, в Подземелье, то ли просто забыл взгляд ребёнка, то ли в нём действительно появилось что-то новое, чего не было раньше. Решимость — но какая. Не огонь, не пожар — тлеющие угли, которые почему-то не остывают и не погасают совсем, как ни плещи на них водой. Что-то смиренно-уставшее и при этом несгибаемое. Что-то, возможно, мудрое, но пропитанное горечью до отказа. Что-то, что не будет радостно или гневно мчаться вперёд, но никогда не остановится — будет мерно и спокойно, почти механически идти напролом, к цели — а к какой, не важно. Одной рукой вверх-вниз — пощада. Другой рукой вверх-вниз — смерть. Меттатон так засмотрелся в глаза Фриска, что даже вздрогнул, когда тот заговорил, плотно затворив за собой дверь и приблизившись. — Ну здравствуй, Питер. И прежде чем ты возмутишься, почему я обращаюсь к тебе на ты… Объясню сразу. Мы с тобой похожи. Мы оба считаем, что вправе менять судьбы монстров так, как нам заблагорассудится. Я убил троих из них… А ты взял в плен двоих. Несомненное сходство. Но что, если я расскажу тебе о том, что такое насилие над монстром? Фриск мотнул головой, откидывая со лба короткую, неровно выстриженную чёлку, хотя его глаза были видны и так. Они изменились: в них зажёгся воспалённо-маньяческий огонёк. — Представь себе пылкую, искреннюю, тёплую душу. Представь, что ты королева, которая любит детей. Особенно после того, как потеряла своих двоих. И вот к тебе является ребёнок. Ты открываешь ему объятия, согреваешь, кормишь, пытаешься защитить — и в тот самый момент, когда ты стараешься спасти его от похода на верную смерть, тебя убивают игрушечным ножом. Удар в самое сердце. От того, кого ты уже успела полюбить. Меттатона передёрнуло. Фриск прекрасно понимал эмоции Ториэль? Знал, что она чувствует? Но зачем же тогда… — Представь, что ты воительница, которая не имеет ничего своего, ничего личного. Представь истинную героиню, которая даже не задумается, если понадобится отдать за народ собственную жизнь. Ты никогда не проигрывала. В твоей душе Решимость. И ты решительно умираешь, отчаянно цепляясь за жизнь, выкрикивая проклятья, не веря в свою гибель и пытаясь победить, расплываясь в лужу, рассыпаясь в прах… У тебя уже не различить ни черт лица, ни рук, ни ног, а ты всё не сдаёшься, умирая. Представляешь себе это? У Меттатона в разуме поплыли картинки с видеозаписи Альфис. Это передалось политику. Он похолодел. Внутри всё заледенело. — Представь, что ты король, скованный долгом. Ты должен убивать, чтобы спасти своих подданных, и этот груз гнетёт тебя. И вот появляется шанс разрулить всё мирно. Вот ты хочешь попытаться прекратить войну. Ослабленный, ты протягиваешь руку дружбы и смиренно просишь забрать твою душу, чтобы человек мог выйти наружу. И этим тут же пользуются. Один удар кинжалом — жаль, что я не мог взять его сюда с собой, он у меня сохранился — и вот нет больше короля. Понимаешь? Фриск подошёл совсем близко. Взгляд прожигал насквозь. Преступник оказался под двойным напором — речами Фриска и воспоминаниями Меттатона, вызванными ими. Это заставляло душу колебаться и даже болеть. — А обычные монстры? Ты становишься другом человека, приглашаешь его в гости, кормишь, развлекаешь, чтобы потом узнать, что он сбежал, отрубив голову Королевству, в котором ты живёшь. Хорошо ли? Ты думаешь, монстры — чудовища? Всё гораздо сложнее. Единственное чудовище в этой истории — я. Что же ты молчишь? Или тебе не говорили? Или ты не ожидал услышать, что монстры просто хотят жить, а убиты трое из них вовсе не за то, что напали? — Д-да ты псих, т-тебя лечить надо, — вымолвил обескураженный Питер. — Не получится, — цокнул языком Фриск. — Нет в этом мире человека, который мог бы меня поймать без моей на то воли. Но в сторону лишнюю болтовню, — парень отошёл на несколько шагов назад. — Меттатон, надеюсь, из меня хороший ученик по части драматических выходов и ты можешь мной гордиться. Пока что… Пока он там думает… Меттатон. Просто дай ему сполна прочувствовать то, что чувствуешь ты. Не борись. Просто дай. Я уверен, это подействует. Тебе меня бояться нечего. Тебя я не трону. Мы не в Подземелье. Я сделал убийственный выбор уже давно и не в твою пользу. Сознание политика не сопротивлялось. Меттатон пару секунд помедлил, пытаясь не то расслабиться, не то заподозрить подвох, но затем, поскольку ничего другого ему не оставалось, «вспыхнул», разливая по всей душе своего похитителя свои эмоции, воспоминания, надежды и мечты. Не было ничего, о чём бы он забыл. Мечты стать звездой. Вера в людей. Восхищение людьми и преклонение перед их талантом вопреки общим настроениям в Подземелье. Горькое, уничтожающее разочарование в человечестве, оказавшемся куда более агрессивным и подлым, чем он думал. Нежная привязанность к Напстаблуку. Горение, переживание за своих фанатов. Тоска по тем, кто остался в Подземелье и мысли об их судьбе. Зарождающаяся страсть к Альфис и всё то многое, что связывало их обоих — от строительства тела до спасения из плена. Жажда творчества и болезненное, рвущее душу на части преодоление себя, затыкание собственного таланта ради общего блага — результат ошибок прошлого. Острое, свербящее намерение ни за что не дать разрушить то, ради чего он стольким пожертвовал в себе самом. Человек сдавался. Человек оседал на пол под снисходительно-заинтересованным взглядом Фриска. Внутри так и полыхало что-то нежно-розовое. «Просто почувствуй: Я Живой». Наконец Меттатон прекратил, переводя дух. Оковы ослабли. Фриск протянул вперёд руку с мобильным телефоном. — Вселяйся, Меттатон. Пойдём отсюда. С него достаточно. В меня вселяться нельзя. Не пущу. Прости. Уговаривать не пришлось. Призрак незримо перепорхнул и лёгким розоватым свечением дал понять, что он уже внутри телефона. Фриск развернулся и, не прощаясь, вышел на улицу. Там его ждал мотоцикл с коляской, в которой лежал какой-то огромный пакет. — Из телефона пока не вылезай, будь добр, — попросил Фриск. — Я отвезу тебя домой. Да и вот этот пакет — тебе. Я сгонял ночью к Подземелью. Папирус передал мне эту сумку. Это еда монстров. Мне сказали, тебе в любом случае понадобится пища. Так что забери это с собой и наешься как следует. — Спасибо, дорогуша. Хотя чем дольше я знаю тебя, тем больше я не понимаю ни единого твоего мотива, — телефон «заговорил». Голос звучал куда более пискляво, чем у робота, но не смешно. — И… серьёзно, мотоцикл? Тебе есть шестнадцать? — Меня не волнует, есть ли мне шестнадцать. Будет зимой. Никто не остановит, не переживай, — хмыкнул Фриск и, надев шлем, стронулся с места. Очень скоро он и правда привёз Меттатона домой. Призрак улетел невидимым, сумку Фриск передал Крису. — Меттатон, на прощание напоминаю. Как только будешь готов к разговору… Я просто уверен, что сейчас ты более чем НЕ готов… Я открыт. Просто напиши мне или позвони, когда захочешь поболтать. Выздоравливай. Альфис привет. Парень помахал рукой и умчался прочь. Альфис оказалась дома. Меттатон решил сделать ей сюрприз и, незримо проскользнув мимо неё, вселился в тело. Робот всё ещё лежал на кровати, там, где был оставлен несколько дней назад. Только от розетки его отключили. Душа оказалась в контейнере, прозрачная крышка закрылась… Меттатон открыл глаз, подождал немного, пока тело прогрузится, а затем, повернувшись на бок и подперев ладонью голову, многозначительно улыбнулся и томно позвал: — А-а-альфи-ис… Ему показалось, что на него налетел вихрь. Ящерка как будто телепортировалась к нему, обнимая его за шею. — Б-божечки, ты в порядке… Т-тебе ничего не сделали… — Ах, что могут сделать привидению, дорогуша? Ну, побыл немножко в плену, ну, насмотрелся изнутри на нехорошего человека… С кем не бывает, верно? — с нарочитой беззаботностью отозвался Меттатон, слегка отстраняясь и нежно поглаживая её по щеке. — Ч-что ты такое г-говоришь… Меня там чуть не убили, а т-тебя… Ты же… П-после всего… — Альфис выкрутилась из объятий робота и вернулась с пакетом Фриска. — Ешь, — постаралась сказать она как можно строже, сурово сдвинув брови. Меттатон рассмеялся. — Боже, какая ты забавная, когда пытаешься выглядеть грозной. Но так и быть, я поем. Признаться, у меня странное чувство… Тело полно энергии, но я сам… Мне как будто жизни не хватает. Робот взялся рыться в гостинцах. Его внимание привлекла большая по размеру, но лёгкая по весу упаковка. Развернув её, Меттатон ахнул. Внутри оказалось несколько палок нежно-сиреневой сахарной ваты. И подпись на этикетке: «От Маффет». — Я всё-таки з-заказала, — призналась Альфис. — Спасибо, дорогуша, — Меттатон оторвал зубами сразу немаленький кусок ваты, а затем попытался уместить это всё во рту. — Господи, пища богов. — Хех… У т-тебя теперь пол-лица в сахаре… Ой, и чёлка заодно… — Да и наплевать. Хочешь? Бери, пока есть, иначе я съем всё прямо сейчас. — К-кушай. Сладкоежка. Меттатон ел, как не в себя — уже не из чувства голода, а чтобы убрать мучительную ослабленность души. С каждым куском ему становилось лучше. Сахарную вату он так и проглотил всю в одну персону. Пока Напстаблук кушал новые призрачные гостинцы (запасами снабдили и его), Меттатон поглощал фрукты, сладости, гламбургеры — всё, что было, даже не собираясь «растягивать удовольствие». Только полностью восстановившись, он остановился. Альфис в это время в сторонке наслаждалась лапшой быстрого приготовления от монстров. — Ох, ты опять ешь эту гадость. — Я с-соскучилась по её вкусу! И… это не гадость, а моя л-любимая лапша. — Ладно, так и быть, по такому случаю, — Меттатон вздохнул. Наевшись, разложили диван Альфис и улеглись втроём отдыхать. Некоторое время лежали в обнимку молча, затем Напстаблук, невнятно что-то пробормотав, улетел к себе. Меттатон и Альфис остались наедине. Ящерка плотнее прижалась к роботу, тот обнял её в ответ, положив подбородок ей на макушку. Оба не знали, хотят они о чём-то говорить или нет. Вроде бы пообщаться и хотелось, а вроде… о чём? Обсуждать произошедшее? Плохая идея, оба предпочли бы забыть это, как страшный сон. Единственное, что интересовало Меттатона на этот счёт — что же всё-таки было с Альфис в заточении до его прилёта. Ведь её сильно ударили, прежде чем увезти. Как она оправилась? Так ли всё было хорошо? Но одно Меттатон знал точно: у самой ящерки он это не спросит. Он спросил это в полиции, когда его вызвали давать показания по поводу своего плена. Ящерка уже давала свои до него. Тогда-то он и поинтересовался, что рассказала Альфис. Разумеется, ничего утешительного не услышал. Со слов учёной выходило, что её далеко везли, «как мешок с картошкой», положив на задние сиденья автомобиля («Хорошо, что не в багажник», — невольно подумалось Меттатону) и обмотав ремнями безопасности, её мутило, крутило живот, болела голова, тошнило, даже один или два раза выворотило — она уже не помнила, в машине или на чердаке, только припоминала, что за это на неё наорали… Потом она долго боялась принимать от похитителей еду, думая, что её могут отравить… Магически восстанавливаться пришлось самой, приходить в себя в целом — тоже. Как раз только к прилёту Меттатона она почувствовала себя заметно лучше. Как и предостерегали полицейские и Джонсоны, засудить преступника за насилие над монстрами не удалось, показания отложили «до вступления законов в силу». Исполнителям так ничего и не сделали, хотя их и нашли, Питера Брауна стараниями Эшли Джонсон засудили, но совсем за другое — за взяточничество… Сказать по правде, дальнейшими дрязгами на этот счёт ни Меттатону, ни Альфис интересоваться уже не хотелось. Как только от них отстали, они позволили себе не обсуждать это больше совсем. Им хотелось отдохнуть. Меттатон взял кратковременный перерыв («Это компенсация за моральный ущерб!»), и всё это время они с Альфис проводили вдвоём. Дома. Не на улице. Подальше от чужих глаз. Смотрели фильмы, слушали музыку, болтали о каких-то лёгких вещах, просто обнимались… После пережитых потрясений тянуло на нежности. И спустя пару дней Меттатон сделал следующий шаг. Случилось это однажды утром. Меттатон накануне попросил Альфис разбудить его, когда проснётся она сама. Ничего не подозревающая ящерка согласилась и утром, едва продрав глаза, в одной ночной рубашке зашлёпала к кровати робота. Вот он включился под её руками, вот приветливо улыбнулся… и тотчас же его руки потянули Альфис на себя. Та не успела опомниться, как её наградили лёгким поцелуем в нос. Она покраснела. — Ч-что ты… — С добрым утром, дорогуша, — мурлыкнул Меттатон. — Хочешь, сделаю его ещё добрее? — Э-это как? — Вытяни губы вперёд посильнее. Альфис совсем залилась краской, но повиновалась. Сопротивляться не хотелось. И как только она выполнила просьбу робота, чтобы не мешали передние зубы, Меттатон коснулся своими губами её. Альфис невольно вцепилась ручками в пижаму на его груди. Робот не спешил отстраняться. Лёгкое, нежное касание, но долгое и настойчивое. Руки Меттатона обняли Альфис, плотнее прижимая к себе. Той стало жарко. Чешую закололо. Когда робот наконец отпустил её и чуть отодвинулся назад, закусывая губу и смеривая её хитрым оценивающим взглядом, она только и смогла, что выдохнуть: — Ну ты… Эм… Я… Спасибо??? — Альфи, сладенькая, скажи на милость, долго ещё я буду ждать от тебя заветных слов, а? Ты ведь давно всё решила и даже самой себе призналась, не так ли? Так почему же не признаешься мне? — Меттатон откинулся на подушки в соблазнительной позе и протянул бархатистым тоном: — Твой рыцарь изнывает от нетерпения услышать самое сокровенное… Дальше краснеть было некуда. Альфис вздохнула и, потянувшись к нему, шепнула: — Л-ладно, я… Я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю, сладенькая. Меттатон опять обхватил её и потянул на себя. Ей пришлось лечь поверх него, положив голову ему на грудь и слушая, как тихо шумит вентиляция. Меттатон расслабленно поглаживал её по голове и спине и разве что не мурлыкал. Об этом Альфис и додумалась ему сказать. — Т-ты похож на ласкового котика… Только не мурлычешь… — Помурлыкать? — усмехнулся Меттатон. — Это запросто, красотуля. И действительно: послышалось что-то похожее на мурчание, а по телу робота пошла вибрация. — Надо же. — О, я могу ещё и не такое, — улыбнулся Меттатон. — И раз такое дело… Я приглашаю тебя на свидание. — Ох. На свидание? Это п-притом, что мы живём в одной квартире? — А почему нет? Это помеха? Не думаю. Мы пойдём на свидание. На одно… На два… На три… На пять… На много. Насчёт первого свидания… Маленькая подсказка. Не одевайся вычурно. Как-нибудь попроще, из соображений удобства. Об остальном я позабочусь. Но прежде чем мы пойдём и проведём наш первый романтический вечер… Позволь мне уладить один момент. Меттатон так и не договорился толком о съёмках с Антуаном Дюбуа. Теперь, когда у него наконец-то появилось время, свободное от политики и от преступников, он встретился с певцом. Стройный, гибкий, подвижный, крашеный блондин, с неестественно яркими голубыми глазами (должно быть, линзы) — в целом симпатичный и хорошо ухоженный. — Наконец-то вижу тебя вживую, — улыбнулся Дюбуа. — Как себя чувствуешь? — Уже лучше, дорогуша. Спасибо за заботу. Честно говоря, не отпускает чувство разочарования… буду откровенен, уж прости. Но я борюсь с ним и стараюсь верить в лучшее. К тому же я нашёл свою любовь… Точнее, нашёл-то гораздо раньше, но только теперь всё определилось. Я определённо чувствую себя легче. — Альфис? — О да. — Что ж, надеюсь, вы будете счастливы. Это всё пройдёт. Завтра последний день сбора подписей. Петиция «За» уже перевешивает, и очень намного. Победа за нами. И… Просто подумай о том, какое великое дело ты совершил. Мир людей не идеален. И ты, выйдя на Поверхность, грудью столкнулся с крупными неприятностями. Подставил себя под удар, чтобы защитить остальных и подарить им солнце. Разве не прекрасно? Эй, ты молодец, — Дюбуа старался подбодрить. — По-другому не умею. Меттатон не может не быть молодцом, дорогуша, — подмигнул робот. — Потом будет лучше. На Поверхности есть всё то, о чём ты мечтал… Насколько я читал об этом в твоих интервью. Есть красивые пейзажи, гениальные книги, сногсшибательные фильмы, потрясающие картины, прекрасные люди, зажигательные вечеринки… Всё это есть. И ты всё это заслужил. И получишь это. — Спасибо, Тони. Разумеется, получу. Я никогда не сражаюсь зря. Если я к этому шёл — я это обрету. — Отличный настрой. Так… Спросить хочу. Когда мюзикл-то будем снимать? Ещё же сценарий надо писать… — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, дорогуша. Давай так. Переговоры я временно приостановил, потому что видеть не могу эти лживые самодовольные лица после всего, и теперь мне нужно расслабиться. Я бы хотел провести это время с Альфис. А потом, после нескольких свиданий, начнём работать, хорошо? Я правда безумно вдохновлён идеей того, что мой первый сценический проект на Поверхности будет крупной и серьёзной постановкой с участием человеческих знаменитостей, но боюсь, мне сначала нужно набраться сил и заодно дать волю страсти в груди. — Я не тороплю, — пожал плечами певец. — Сообщи, когда сможешь. «Кристаллы» наготове, я тоже всё перестроил в своём графике под тебя. Сам вдохновлён не меньше тебя. Удачи! Меттатон распрощался с ним с улыбкой. «Подумать только! Я всё-таки выступлю на человеческой сцене! Мечта! Сказка!.. Если только удастся сгладить ужасные воспоминания и заставить себя вернуть хотя бы часть того прежнего отношения к людям… Но это потом. А пока что… — улыбка Меттатона стала слегка хищной. — О, Альфис… Я иду».