Король гламура, король Подземелья

Меттатон встал с постели гораздо позже, чем предполагал. Сонливости, как и полагается роботу, не ощущал, но лежать в обнимку с Альфис было так тепло и приятно, а воспоминания о прошедшей ночи так разнеживали, что не то что подниматься — открывать глаза не хотелось. Когда они оба всё-таки покинули кровать, часы показывали полдень. В телефоне обнаружилось сообщение от Напстаблука двухчасовой давности: «Простите, что беспокою, но к вам уже можно?» Меттатон, усмехнувшись, отстучал: «Доброе утро в обед. Можно было сразу, как проснулся. Прилетай)))». День проходил лениво. Краткосрочный отпуск Меттатона близился к концу, и робот с неохотой думал о том, что очень скоро ему придётся снова смахивать мантией пыль с правительственных ковров и паркетов, кому-то что-то доказывать, объяснять, доделывать… До сентября. Ещё дней десять эпопеи, прежде чем базовый пакет законов будет готов. Затем процедура принятия… Это ещё не всё, это лишь меньшая часть работы, но этот минимум позволит монстрам жить на Поверхности, имея возможность защитить свои права и обеспечить себя всем самым необходимым. Меттатон уже осознал, что процесс целиком растянется надолго, что, скорее всего, монстры ещё долго будут жить в Подземелье, разве что получив открытый выход наружу… Но радоваться стоило и этому. Как и тому факту, что петиция «За» выиграла, буквально в последние сутки словив весьма немаленький перевес по количеству подписей. Кажется, худшее позади? Остаточная юридическая муть, какая-то бытовуха, гордое держание головы наперекор уже гораздо тише шипящим хейтерам, новые интервью, в которых Меттатон с изрядной долей осторожности и кокетства, которым он прикрывал подробности, рассказывал о пережитом до отпуска, наполненные нежностью и страстью вечера (а часто и ночи) с Альфис… Всё это как-то вписалось в размеренный жизненный ритм, устаканилось, утряслось. Меттатон понемногу очнулся и от неприятного шока, и от первых, самых ослепительных любовных порывов. Появилась возможность оглядеться по сторонам и заняться чем-то ещё. Вот тогда-то робот и вспомнил об одной проблеме, решение которой оттягивал до максимума. Фриск. Им всё ещё нужно было поговорить. Ему нужно было узнать, зачем он убил трёх важных монстров. Узнать, почему он так странно себя ведёт. Смотрит обжигающе-холодно, толкает маньяческие речи, явно не забывает о том, что руки по локоть в прахе — и в то же время защищает монстров на ток-шоу, продвигает петицию, снимается в рекламном ролике, спасает Меттатона из плена. Никакой логики. Меттатон вздохнул. Видеться отчего-то одновременно и тянуло, и страшно не хотелось. Но сначала… Стоило посоветоваться с тем, кто разбирался в этом отчего-то куда лучше, чем он. Он набрал номер Папируса. — …Понимаешь, человек? Даю тебе шанс на искупление. Отдай свою душу… Или я вырву её из твоего тела, — послышалось из трубки голосом Флауи, прежде чем скелет как-то странно шикнул и взял трубку. — Алло, Меттатон, привет! — Приветик, дорогуша. Хотел с тобой посоветоваться по поводу одной важной вещи, но, эм… Что у вас там происходит? — Кое-что очень важное! Мы втроём — Санс, Флауи и я — готовим один большой, эм, проект. Сейчас мы с Флауи пишем что-то вроде сценария! Чтобы потом так всё поменять, чтобы от этого сценария не осталось ни одного знакомого кусочка! — Вы с Сансом… Спелись… С Флауи?.. — Не «спелись», а научились сотрудничать! Флауи становится всё менее опасным. И я это говорю уже не как его наивный друг! Всё просчитано! Всё выверено! Да и ты же знаешь Санса. Если бы он не был уверен хотя бы наполовину, я бы в жизни его не уговорил участвовать! Но давай я тебе расскажу потом? Ты обязательно всё узнаешь, но позже, когда мы закончим! Иначе не получится! Давай лучше обсудим то, что ты хотел! — Эм… Всё это слишком странно, однако… Во-первых, прости, что давно не звонил. — О, это нормально и даже хорошо! Ты же влюбился! Я очень рад за то, что тебе с Альфис так приятно! — А во-вторых… Я собираюсь поговорить с Фриском. И поскольку ты знаешь явно больше меня… И более того, производишь впечатление монстра, который точно знает, что делает — иначе я бы не дал тебе вот так секретничать со мной… Напомни мне. Что я должен и чего не должен делать при встрече? — Напоминаю! Во-первых, не надо ему угрожать! Это бесполезно. И, скорее всего, будет смотреться глупо. Фриск опасен для любого монстра! Во-вторых, не надо добиваться, чтобы его посадили в тюрьму! И вообще ограничивать в свободе! Чем быстрее он заскучает, тем быстрее будет снова очень плохо. В-третьих, не будь слишком предсказуемым! У тебя хорошее чутьё, Меттатон, я думаю, в процессе ты сможешь понять его истинные эмоции, и когда поймёшь — постарайся правильно воздействовать! Ну, ты понимаешь. — Понимаю. Меньше пафоса, больше психологии и ряд уступок для психа в целях самосохранения. — Папс, я закончил второе тестирование машины, пока всё по нулям, нужны доработки. Расчёты вот, — раздался голос Санса. — Да что у вас там происходит?! — не выдержал Меттатон. — Всё потом! После Фриска! Даже после разрушения барьера! Но обязательно! Пока! — Папирус повесил трубку. Меттатон покосился на телефон в раздражённом недоумении. В нём взыграла королевская гордость. Как это так?! Он король, а собственный подданный, агент, чья задача — действовать во благо повелителя, не желает передавать ему важную информацию! Меттатону захотелось перезвонить, что называется, «встать в позу» и в приказном порядке потребовать объясниться. Недосказанность его тревожила. Но что-то изнутри велело ему успокоиться и подождать. Это Папирус. Это — Папирус. Он не подведёт. Если кому и можно доверять, так это ему — проверено временем и самой жизнью. Фриск отозвался в соцсети быстро. «Ты же позволишь мне самому выбрать время и место встречи? Я сейчас задам самый глупый вопрос, какой только можно задать всем известной телезвезде, но… Ты же не хочешь, чтобы за нами наблюдали журналисты?» Меттатон вздохнул. «Не хочу. Мне нужна твоя полная откровенность, дорогуша. А иначе я даже не захочу тратить на тебя своё драгоценное королевское время». Фриск чуть помедлил. «Так я и думал. Суббота. В лесу. Тропу к горе Эботт знаешь? Дуб по правую сторону помнишь где-то на полпути? Вот от него сворачиваешь направо и идёшь вперёд, пока не выйдешь на поляну. Я буду там. В шесть вечера. Увидимся. Если боишься, можешь прийти в квадратной форме». Меттатон фыркнул. Боится ли он? Да он не… Не… Меттатон помедлил. Да. Первая реакция — возмущённо топнуть ногой с возгласом: «Я? Боюсь? Слишком много о себе думаешь, дорогуша!» Вторая реакция — осознание, что это тот случай, когда гордость и пафос действительно лучше припрятать в одно округлое идеально отполированное место. Ну да, можно показать, какой ты крутой и блистательный. Но это глухой лес. Встреча один на один. Вечером. С убийцей не кого-нибудь там, а самой Андайн. Если Меттатон вот так погибнет — это будет самая глупая смерть из возможных. Не говоря уже о том, что подобной гибелью он просто предаст монстров и сведёт на нет все свои усилия. И убьёт Альфис и Напстаблука. Нет. Уж лучше и правда квадратная форма. Как раз Фриск обломится, если хотел взять его на слабо. И вот — встреча. — Приветик, дорогуша. Фриск поднимает голову. Он сидит на пне, уставившись в землю у себя под ногами и… поигрывая кинжалом в руках? Теперь он встаёт и прислоняется плечом к ближайшему клёну. — Реально квадратная форма? — хриплый голос, удивлённая интонация. — Не для тебя мои идеальные ноги Альфис собирала, — отрезает Меттатон. — Думал замочить меня в лесу, дорогуша? Придумай что-нибудь поинтереснее. — Ах, это, — Фриск усмехается, бросив взгляд на кинжал. — Видишь ли, всё ровно наоборот. Это чтобы ты не убил меня. Соблазн велик. Никто не увидит, никто не узнает, а магией можно убить так, что сойдёт за несчастный случай. — Что, прости? О нет, дорогуша. Я не такой, как ты. — «Я не такой, как ты», — сказал робот, который усердно пытался забрать у меня душу, мало того что забивая меня каблуками, так ещё и на камеру, — хмыкает Фриск. — Ладно, в сторону это всё. Я тебя слушаю. Выговаривайся. — Это не выговаривание, это допрос. Ты не психолог, а я не пациент, — Меттатон чувствует, что против воли ему трудно бороться с нахлынувшим раздражением. Внутри всё закипает при одном взгляде на подростка-убийцу. Робот с трудом смягчает интонацию. — Ну, или, допустим, не допрос, а беседа. Главный вопрос. Зачем ты убил Азгора, Ториэль и Андайн? Ты сказал Питеру Брауну, что это не за то, что они напали. И выглядел вполне искренне. Ты понимал их мотивы. Ты даже понимал их чувства. Ты осознанно поглумился. Почему и зачем? — А второй вопрос? — Ты ещё на этот не ответил. — У них общий ответ. Я догадываюсь, что ты спросишь. — Хорошо. Зачем ты после этого помогаешь монстрам? Это никаким боком не похоже на раскаяние и попытки заслужить прощение. — В яблочко. А теперь… Позволь мне кое-что тебе растолковать. Кто-кто, а уж ты-то поймёшь меня лучше любого другого монстра. Фриск с размаху втыкает кинжал в ствол дерева, демонстративно показывая, что оружие сложено и не представляет опасности. Затем он медленной, неторопливой походкой приближается к Меттатону, сверля его всё тем же тлеюще-угольным взглядом. — Меттатон… Вспомни свои любимые жанры в кино. Кроме романтики. Ну-ка, что это? Драма. Экшн. С кровопролитием. Припоминаешь? Не это ли ты выкрикивал на камеру, повторяя раз за разом? А шоу твои про что? Бомбы? Бензопила? Лазеры? Электрошокер? Огонь? Смертельные головоломки? Фриск останавливается на расстоянии пяти-семи шагов, сложив руки на груди и чуть склонив голову набок. — А почему, Меттатон? Почему бы тебе не смотреть семейные комедии? Или просто какое-нибудь беззлобное фэнтези? Или что-то лирическое без особого напряга? Меттатон собирается что-то сказать, но Фриск делает останавливающий жест. — Ещё более интригующий вопрос. Откуда такой выбор ролей? Если ты не пытаешься кого-то убить — ты умираешь сам. А если не умираешь, то красиво страдаешь. Почему? Тебе не жалко персонажей, которых ты отыгрываешь? Или наоборот — тебе так хочется их пожалеть и посочувствовать, что ты готов сам причинить им боль, чтобы потом разделить её с ними? А может быть, тебе до смерти интересно, что переживает душа, находящаяся на грани убийственного страдания? Может быть, ты знаешь, что никогда не решишься по-настоящему страдать в жизни, но тебе так хочется обнажить эти потайные струнки внутри, так хочется прикоснуться, испытать, пережить — хоть немного. Чтобы потом, осознав, что на самом деле ты всё ещё в безопасности, спокойно отступить. А может быть, тебе просто где-то глубоко в душе не хватает даже того, кто ты есть? И ты пробуешь себя в чём-то другом? В чужих жизнях? Зная, что если тебе вдруг не понравится, ты это просто отложишь в сторону и забудешь? Мне кажется, что в случае с тобой имеет смысл всё, кроме пункта «не жалко». Циничным и бесчувственным я бы тебя не назвал. Пауза. Меттатон вздыхает, несмотря на отсутствие носа и рта. Сперва ему хочется спросить, какое отношение к делу имеет вся эта куча риторических вопросов. Но затем, как только он начинает соображать, его накрывает осознание. И от этого становится холодно. Холодно и страшно. — Вот оно что. Мы все для тебя — просто персонажи. Всего лишь персонажи. Ты играешь. Всего лишь играешь. Фриск удовлетворённо цокает, разводя руками. — Я же сказал, что именно ты поймёшь меня, как никакой другой монстр в Подземелье. Мы похожи. Вся разница между мной и тобой заключается в том, что ты никогда не переступаешь черту. Для тебя немыслимо отождествить игру и реальность. А я сделал так, чтобы для меня это было одно и то же. Ты позволяешь персонажам оставаться самими собой, даже надевая их маски. А я присваиваю их себе и делаю с ними, что захочу. Конечно, ты хочешь возмутиться, всплеснуть руками, начать возражать… Но… Просто помолчи и подумай немного, Меттатон. Так ли я плох по сравнению с тем же тобой? Прислушайся к себе. Внимательно. В тебе тоже это есть. Где-то глубоко. Дикая ухмылка. Меттатон внутренне содрогается. Невольно радуется, что всё-таки не поддался первому порыву и пришёл в квадратной форме. В противном случае Фриск мог бы увидеть эмоции, написанные у него на лице… А так — нет. Только недоумённое перемигивание жёлтых и красных квадратиков на экране. Вот и как реагировать? Чего Фриск ждёт? Того, что Меттатон почувствует ужас от шокирующей информации, невольно испугается, что у него самого якобы есть задатки маньяка? «Нет уж, дорогуша. Обойдёмся без твоего морального прессинга». На всю поляну слышится смех. Меттатону совершенно не смешно, но он старается хохотать как можно естественнее и натуральнее. У него получается. Теперь недоумевает уже Фриск. — Что смешного? — О, дорогуша… — Меттатон проводит указательным пальцем по лицевым панелям, как будто утирая несуществующие слёзы. — Так забавно, Господи. Бедный ребёнок. Так одинок в своих убийственных страстях, что только и ищет, кого бы усадить в одну лодку вместе с собой. О, дорогуша. Право слово, психолог из тебя так себе. Единственное, чего я хочу на сцене для себя — это зрительское обожание и восхищение мной и моим талантом. В остальном же… О мой. Ты и правда решил, что я восполняю сценой какие-то комплексы? Отнюдь. Я играю не для себя. Своей игрой я жажду пробудить в зрителях определённые чувства. Заставить их смеяться над забавным, умиляться над романтикой, восхищаться героями, жаждать победить злодеев, сочувствовать тем, кто ошибся по жизни… Жить полной жизнью сердца, понимаешь? Уметь быть искренними, пронзать себя до глубины души! Этот монолог помогает самому Меттатону прийти в себя. Он едет по поляне, неторопливо приближаясь к кинжалу. Чувствует себя уже гораздо спокойнее и увереннее. — Я тебе больше скажу, дорогуша. С точки зрения постановки ты весьма интересная роль. И если честно — я тебе сейчас очень сильно польщу, запомни это, потому что комплимента ещё больше ты никогда не услышишь — я бы не отказался сыграть тебя в каком-нибудь спектакле или даже кино. Теоретически. Потому что практически изобразить тебя чисто внешне мне даже грим не поможет. Очень жаль. Но… Следуя твоей логике, если я понарошку побуду тобой — это значит, что в глубине души я хочу попробовать убить короля, королеву, прекрасную девушку, которая могла бы стать парой Альфис, если бы не смерть и не я… Ты хоть понимаешь, какой абсурд ты сморозил? Или с другой точки зрения — я хочу побыть тобой, потому что мало наплакался и нажалелся, когда потерял Андайн и временно Альфис. Серьёзно? Ты действительно думаешь, что я испытывал удовольствие, когда смотрел на смерть героини? И хочу повторить? Дорогуша… Что за бред? Меттатон складывает руки и слегка наклоняется вперёд. Даже без лица понятно, что он пристально вперивается взглядом в лицо Фриска. Тот отводит глаза. — Неплохо… — негромкий, ломкий голос. — Так просто тебя не возьмёшь… Но это хорошо. Это хорошо… — Итак, ты у нас убиваешь, чтобы пожалеть. Откуда такая извращённая сентиментальность? — Меттатон снова едет, на сей раз объезжая Фриска кругом. — А ещё ты у нас жаждешь знать, что же такое чувствует жертва перед смертью, что же там совершается в её душе, рассыпающейся на кусочки. Отчасти я правда могу понять подобное любопытство. Но, знаешь, резко осуждаю способ его удовлетворить. А ещё мне непонятно, почему ты ограничился именно Азгором, Ториэль и Андайн. Почему не я? Почему не Папирус? Не Санс? Или это зависит уже не от тебя, а от Флауи? Но Флауи хотел меня убить, я точно помню. А ты, кажется, был не против. Так в чём же дело? — Я просто шёл по очереди. Фриск подходит к кинжалу и забирает его себе. Но оружие не используется. Кинжал ложится на траву. Подросток отворачивается. — Убивать в первый раз было тяжело. Тяжело и больно. Ториэль была первым серьёзным противником на моём пути. И я… Я себя пересилил. Она преграждала мне путь так яростно, что я подумал… Стоит ли жить и рисковать собой ради того, чтобы защитить чужих детей, зная, что это обрекает твой народ на заточение? Ну серьёзно, Меттатон. Твоему Королевству нужно семь душ ради свободы. А ты обрекаешь себя на затворничество и рискуешь жизнью, чтобы уберечь детей народа, который заточил твоих подданных. Стоило ли оно того? И судя по всему… Не стоило. Когда Ториэль умирала… Она была глубоко сражена предательством. В глубине души она страшно жалела, что вместо монстров защищала нас. И я решил, что её жизнь потрачена зря. Меттатон с трудом удерживается от того, чтобы засветить Фриску в лицо бомбой. Желание огромное. Но робот берёт себя в руки. — Это называется доброта, милосердие и великодушие. Ты должен был ноги ей целовать за то, что она хотела тебя выручить, а не отнести к мужу на блюдечке. Хотя… Далеко не все люди понимают, что такое великодушие, верно? Даже странно. Ваши души такие мощные… Но чёрт возьми, такие маленькие! — Папируса я пропустил по разным причинам. Во-первых, Флауи был против. Сказал, что если Папируса и убивать, то в последнюю оч… в самом крайнем случае. Во-вторых, он просто хотел остановить меня или подружиться со мной… Просто, мило, дружелюбно… Там не было надрыва, не было чего-то, что могло бы меня привлечь. А вот Андайн… Она тоже так решительно преграждала мне путь… Через неё невозможно было пройти. Было понятно, что один из нас должен умереть. И тогда я подумал: может, стоит жить ради того, чтобы быть воителем и защищать своих? Может, хоть Андайн не пожалеет о том, что вышла мне навстречу и никогда не была ко мне дружелюбна? Может, она даже не пожалеет о том, что умерла ради своей цели? И знаешь… Она не пожалела. Из всех, кого я убил, Андайн единственная, кого я глубоко уважаю. Я знаю, что ты не поверишь мне, но это так. В мирной жизни, в бою, при смерти — для неё не существует пути назад и упущенных шансов. Она всегда делает максимально много. Я уверен, что даже если бы она стала королевой и натворила что-то непоправимое — она бы и тогда не отступала до последнего. Такова её суть. Это очень здорово. Да даже сейчас. Она даже после смерти продолжает делать своё дело, как может. И я мог бы последовать её примеру, если бы не одно но. Мне некого защищать. Путь к монстрам мне закрыт, а воевать за людей или за горстку людей я не хочу. Меттатон начинает смутно ощущать какое-то странное чувство. Он молчит. Ударить Фриска хочется уже меньше. Сочувствия нет, но возникает мысль. Пока ещё слишком расплывчатая, чтобы ухватить её, а тем более высказать, но тем не менее. Он подъезжает к Фриску близко. Парень смотрит куда-то вдаль, в деревья, уже укрытые вечерней темнотой, остановившимся взглядом. — Альфис тоже нет смысла убивать… Да и тем более… Вы с ней очень похожи. Эта серия шоу с фальшивыми погонями… В некотором роде Альфис такая же актриса, как и ты. А ты мне куда нужнее и полезнее живым в конечном счёте. Потому что ты единственный, кто все эти слова вообще станет слушать. Азгор… Ну… Скажем так… В последнюю секунду он принял свою смерть. Он понимал, что заслуживает её. Однако… Разве это жизнь — существовать с грузом ответственности, не будучи уверенным, что это реально нужно? А потом умереть просто в качестве искупления за содеянное — так я это вижу? Это тоже не по мне. И в итоге… — Я понял, — наконец прерывает его Меттатон. — Я наконец-то понял. Дело не в сочувствии. И ты не просто так хочешь вскрыть душу каждого и посмотреть, что там внутри. Ты выбрал только тех жертв, которые могли бы дать тебе ответ на главный вопрос. Ты хочешь знать, ради чего стоит жить. А ещё больше — ради чего стоит умереть. Если говорить откровенно, это странно. Фриск… Ты ребёнок. Да, ты возмужавший, тебе целых пятнадцать, но… Ты ребёнок, дорогуша. Откуда в тебе это? Я готов поклясться, что это рассуждения человека, который как минимум вдвое старше. А то и втрое… И более того! Когда ты их убил, тебе было всего двенадцать! Что с тобой, дорогуша? Над тобой издевались в семье? Ты из-за этого убежал на гору Эботт? Ты пережил что-то страшное? Тебя хотели убить? Фриск поднимает глаза на Меттатона. Его лицевые панели горят очень близко, свет ложится на лицо подростка. Меттатон испытывает тяжёлое ощущение. Он по-прежнему ощущает сожаление о погибших, возмущение и резкое осуждение за их смерть в адрес Фриска, но… против воли к этому примешиваются обеспокоенность и… нотки сочувствия? Отвратительное чувство. Жутко неуместное. Меттатон продолжает говорить. — Я не понимаю, дорогуша. Ты же почти малыш. Что с тобой случилось? Почему ты так боишься смерти и обязательно ищешь достойный смысл умереть? Я понимаю, жить все хотят, но чтобы так… Фриск резко поднимается и вцепляется руками в Меттатона. Сжимает пальцами со всей силы холодный от вечернего ветра металл. В его карих глазах — это видно даже в темноте — блуждает красный огонёк. Кажется, будто он обезумевает. Смотрит, не мигая, и нервно дрожит. — Неважно. Просто неважно. Меттатон… Может, хоть ты мне ответишь. Может, хоть ты знаешь! Даже если не на практике — теоретически! — хрипло, практически со свистом. — Ради чего. Какую цель избрать в жизни, чтобы потом не хотелось жить снова и снова? Что сделать, чтобы не пожалеть о пройденном пути? Меттатон чувствует себя растерянным. Его никогда о таком не спрашивали. Тем более так. Что до него самого — собственный смысл жизни ему известен давно и сомнений не вызывает. Быть звездой, быть путеводным огоньком света для монстров и в идеале — даже сейчас — для людей — вот чем он жил с самого детства. Но это вряд ли подойдёт Фриску. Психованному подростку, задающему этот вопрос в тёмном лесу один на один с кинжалом наперевес. Бог знает, чем всё кончится, если ответишь неправильно. Молчание длится слишком долго. — И ты не знаешь… Впрочем… Должно быть, я просто всё-таки слишком сильно на тебя наехал. Может, ты сообразишь… Меттатон, давай договоримся. Подумай. Неважно, что ты скажешь. Я хочу знать твоё мнение. Я хочу, чтобы ты подумал. Я хочу слышать! Фриск отцепляется от робота и падает на колени. Слышны всхлипы. Кажется, он начинает плакать? Меттатон ощущает всё больший ступор. Теперь он вообще не может сдвинуться с места. — Никто… Всё пустое, всё слишком маленькое или попросту напрасное! Или… совсем мне не подходит. Ты не знаешь! Ты понятия не имеешь, что это такое — жить с таким количеством Решимости, когда ты не можешь не идти, но не знаешь, куда двигаться! Чёртово… всё… по кругу… Зря убиваешь, зря пачкаешь руки прахом, развлекая себя только тем, что смотришь, как всё изменится в этот раз! Пытаешься обрести… а в итоге только смотришь разные концовки от мультика, чтобы просто от скуки не загнуться. Ты не знаешь… Ты… не знаешь… Уже… столетия… Если сложить… Я мог бы… Я помню, что души бессмертны, но смысл, смысл?! Я даже не могу отдать свою душу монстру — монстр умрёт, а единственное существо, которое могло бы забрать мою душу и много раз этим угрожало, на самом деле наотрез отказывается её брать!!! Она ему не нужна! Меттатон ничего не понимает. Вот сейчас он действительно в глубоком ужасе и столь же глубоком недоумении. Он потерял суть слов подростка. Какие столетия? Что значит «по кругу»? О чём он вообще? Как может Решимость настолько корёжить изнутри, по сути, всего лишь ребёнка? Отвратительное чувство усиливается. Он не может не сопереживать. — Фриск… — рука робота даже мягко ложится на плечо мальчика. — Тебе явно нужно лечение. И это не оскорбление. Это серьёзный совет. Ты явно… не совсем здоров. Поверь мне, это так. Диагнозы ставить не буду, я не доктор, но тебе это нужно. Чтобы кто-то о тебе позаботился, подавал тебе лекарства, побеседовал с тобой с точки зрения специалиста… Я не специалист. Ты путаешь актёра даже не с психологом — с психиатром. Но… Так и быть, я попробую подумать над твоим вопросом. Поделюсь с тобой соображениями, хорошо? И… не пренебрегай советом. Всё-таки попытайся обратиться за медицинской помощью. А то вот это всё… не дело совсем. Фриск рассеянно кивает. Он поднимается, забирая кинжал. — На этом всё? Я могу идти? — Можешь, дорогуша. Фриск удаляется. Медленно. Опустив голову. На выходе с поляны он оборачивается. — Меттатон… Спасибо, что выслушал. Правда. — Не за что, дорогуша. Я попытаюсь помочь. Как я понимаю, это важно не только для тебя, но и для будущего всех монстров вообще. Мало ли кого ты ещё убьёшь из подобных побуждений. Покеда. — Пока. Ещё раз спасибо. Меттатон провожает подростка взглядом, а затем, шумно выдохнув, набирает номер Папируса. — Дорогуша. Говорю без приветствий и предисловий. Чтобы через двадцать минут ты был у барьера. В любом виде. Желательно с Сансом и Флауи. — Что такое, что случилось? — Я только что поговорил с Фриском. И сейчас по телефону у меня просто слов нет. Маленький ребёнок ходит по улице с кинжалом и таким психическим заболеванием, которое редкость даже у взрослых, мне кажется. Значит так. Я в двадцати минутах езды от горы Эботт. И сейчас приеду. Через барьер поговорим. Ты явно что-то знаешь об этом. Не отнекивайся, Папи. Ты — знаешь. И я не желаю больше слушать отговорки. Никаких подождать до разрушения барьера. Ничего. Я должен знать прямо сейчас. Я расскажу, почему, когда встретимся. Это приказ, — голос Меттатона звучит резко, твёрдо и холодно. — Ох, хорошо, — Папирус отзывается тихо и, кажется, расстроенно. Меттатон никогда раньше не говорил с ним таким суровым тоном. — Я приду. Санс тоже. И Флауи принесём. Но… Будь готов к тому, что то, что я расскажу, не понравится тебе ещё больше, чем поведение Фриска. — Вот поэтому и требую, чтобы ты рассказал мне сейчас. Если уж узнавать правду об этом пи… бардаке, то за один раз. Всё и сразу. Покеда. Меттатон направляется к горе Эботт.