Маятник

Indila – Ego Тина резко вскочила, сбрасывая одеяло, и потянулась к зеркалу, едва не свалившись с кровати. Пальцы коснулись холодного стекла, а по телу пробежала дрожь то ли от холода, то ли от жутковатого предвкушения и непонятно откуда взявшегося страха. Она отдернула руку, опустила ступни на пол, даже не пытаясь найти носки или тапочки, встала, по привычке заправляя растрепанные пряди за уши и кутаясь в безразмерную пижамную рубашку, сделала опасливый шаг в сторону тумбочки и осторожно склонила голову, расширенными глазами вглядываясь в темный омут своего отражения. Стук больше не повторялся, но девушка будто чувствовала чужое присутствие, наполненное терпеливым ожиданием. Слегка дрожащими пальцами Тина провела по гладкой поверхности и подняла артефакт, положив на раскрытую ладонь, поднося практически к самым губам, выдыхая на даже не запотевшее стекло легкий шепот: – Персиваль? Она не знает, что хочет услышать в ответ. Может быть, и вовсе ничего, лишь отзвук своих слов в пустой комнате, а может его голос. Да и то вряд ли будет уверена, что это не причуды разыгравшегося в последнее время воображения, из-за которого каждый день она переводит взгляд на знакомо-незнакомый силуэт, потом с разочарованием отворачиваясь, или слышит недовольные нотки в слегка звенящем от злости голосе не того человека, или отвлекается от работы на мелькнувшее у двери длинное пальто, снова оказавшееся не тем. Она не знает, чего ждет. Вполне возможно, что утром Тина отправится не на работу, а прямиком в отделение для душевнобольных. Туда, где через несколько стен будет лежать тело того мужчины, в которого она влюблена. Какая ирония, не так ли?.. – Тина… – тот самый голос выдыхает ее имя также, как она несколько мгновений назад, словно боясь ошибиться или, что хуже, выдать то сокровенное, что хочется показать всем и сразу и одновременно не показывать никому. Его шепот проносится вдоль ее позвоночника и посылает волну мурашек по спине. Тина наконец опускает взгляд на серебристую поверхность зеркала, в котором отражается не она сама, а уставшее лицо Персиваля, с нахмуренным лбом и сведенными к переносице бровями. Взгляд у мужчины был слегка испуганный, но Тина решила, что это лишь игра воображения, и постаралась не задумываться, как именно Грейвс разговаривает с ней из глубины своей души (да, она все же смогла упросить Куинни считать поверхностный слой мыслей госпожи Президент). Серьезно, посреди ночи, и так наполненной необычностями, эта странность лишняя. Тина скользит взглядом по знакомому до каждой черточки лицу, а сердце в груди будто на секунду замирает, что не кажется странным или ненормальным – это немного больно и раздражающе обидно до вскипающих слез. Тина думает, что это совершенно не вовремя, но ничего не может поделать, хоть и сама не понимает, на кого зла: на Персиваля или на себя за странные миражи, навеянные больным сознанием. Она спрашивает: – Это... вы? – снова обращаясь официально, с легким подрагиванием голоса, будто ей действительно нужно какое-то подтверждение, что да, это именно Грейвс шепчет ее имя так нежно и осторожно-неуверенно, что перехватывает дыхание, и приоткрываются сухие губы в безмолвной просьбе прекратить и ни за что не прерываться. Тина сейчас полна противоречий и перегружена щемящей привязанностью к этому мужчине, обидой на него же и опаской за свой разум. Тина растеряна и не знает, что делать. Тина сама захлопнула свой капкан, попала в сети этого человека, вряд ли расставленные на нее, но все же. Она уже жалеет о своем вопросе, потому что: ну как можно на него ответить и не прервать красоту момента – прекрати, Тина, не обольщайся – и поэтому чуть громче, чем требуется в этот поздний час, произносит: – Да, конечно же это ты. Тина довольна, что голос не дрогнул, а Персиваль рад, что она больше не отгораживается официальностью, делая их незнакомцами – не преувеличивай – в этот момент. Он, и правда, не знает, что теперь делать. Он уверен, что она обижена, но не уверен, что сможет развеять это чувство. Они в тупике. Он слегка прокашлялся, стараясь скрыть стыдное замешательство, и, едва удерживаясь от глупых вопросов, способных очень быстро выдать его незавидное состояние, спросил о действительно необходимом, никак не сумев избавится от ощущения, что разрушил сейчас что-то очень важное. – Тина, ты можешь добраться до Серафины? У Тины едва не вырывается негодующий вздох, чуть не выдавший ее чувства с головой: Серафина, серьезно? То есть вся эта так задевшая ее пауза была просто оттого, что он не знал, как ответить? Она просто додумала себе все? И осторожные взгляды, и приоткрывающиеся губы для придуманного, не озвученного ответа, и то, как он нервно повел плечами, засмотревшись на нее? Отлично, Тина. Тебе только книги писать с такой богатой фантазией. – Да, – собственный голос показался каким-то глухим, будто через слой ваты, глаза немного зудели – очень хотелось надавить на них пальцами и с силой потереть, словно изгоняя из головы всю дурь. Жаль, все не так просто. Оставалось надеяться, что лицо не выдает ее внутренних метаний, а закушенная губа рассматривается Персивалем как признак нервозности. – И нужна твоя сестра. Тина? – Персивалю показалось, будто на миг лицо девушки исказила гримаса какого-то сильного чувства, но он не успел понять, какого именно. Как бы не эгоистично это прозвучало, но конкретно сейчас он чертовски устал, хотел нормально поесть и отоспаться с чувством своего полного душевного здоровья и довольства. Да, Тина показалась ему слегка странной сейчас, но он надеялся, что это подождет. Да и что он может сейчас сделать? – Да, – повторила она, на этот раз стараясь скрыть появившуюся в голосе резкость, – я позову тебя, когда все соберутся, – кто бы знал, как сложно ей было не обратиться к нему на «вы». Кажется, он хотел что-то сказать, но Тина, словно не заметив, отрывистым движением провела по стеклу, и изображение исчезло. Зеркало звонко стукнулось о деревянную поверхность тумбочки. Девушка безвольно осела на кровать и в отчаянии зарылась пальцами в волосы, сжимая пряди и оттягивая их до боли, путаясь в чувствах, задыхаясь в ощущении облегчения и жалости к себе, одновременно желая больше не дышать этим всепоглощающим одиночеством. Да, в соседней комнате спала сестра, всегда готовая поддержать – только позови. Но это знание почему-то не помогает. О, нет, она не какая-нибудь пятикурсница Ильверморни, убивающаяся из-за короля школы, нет! Она взрослая и самодостаточная женщина, умеет спасать людей, раскрывать обман и чудесно врать себе. Последнее так точно. Тем более, с чего ты вообще завелась, Голдштейн? Ну, подумаешь, он попросил найти мадам Президент. Зеркало-то он дал тебе! Повела себя, как ревнивая женушка. Да и он, вообще-то, не развлекался все это время, и хочет вернуться к жизни, если можно так сказать. Нет, правда, пара фраз – и ты уже обижена до смерти. Это талант. Так держать, распугай всех окружающих психозом. Нервы лечить надо. После подобной проповеди мозги встали на место, и Тина начала собираться, не забыв разбудить сестру и послать патронус мадам Пиквери. Куинни, на удивление, никак не проявила своего неудовольствия, а просто молча быстро собиралась. Тина на обращала на это особого внимания, но изредка поглядывала на сестру, обеспокоенная ее необычайной бледностью, но почти сразу тут же переключалась на свои мысли, в которых ей не давал покоя вопрос – заметил ли ее странное поведение Персиваль? С каждым разом, прокручивая в голове состоявшийся диалог, становилось все более стыдно – сорвалась. Благо, хоть гадостей неадекватных не наговорила. Небеса, она еще утверждала, что не ведет себя как пятикурсница Ильверморни. Наивная простота. Вряд ли он вообще заметил твое странное поведение: слишком уж усталым выглядел. Просто сделай вид, что ничего не произошло и посмотри на его реакцию. Ты же аврор, Голдштейн, примени академические знания не только для просиживания брюк в департаменте регистрации. Однако подобные здравые рассуждения цепляли разум недолго. Как раз до того момента, как патронус Пиквери просочился сквозь стену кухни и строгим ничуть не сонным голосом возвестил, что мадам ждет их у палаты Грейвса. Сестры молча переглянулись и аппарировали к главному входу. *** Конечно же, здание МАКУСА не пустовало даже в этот ночной час, но народу было мало: в большинстве своем следящие и дежурные от разных департаментов, изредка наведывающиеся друг к другу в гости, поэтому девушки без препятствий добрались до этажа колдомедиков, ни разу не прервав напряженное молчание. Они не знали, где лежит Грейвс, но на входе к ним подошел санитар и сказал, что ему приказано проводить их. Мадам Пиквери встретила сестер Голдштейн коротким кивком и, надавив на дверную ручку, первая вошла в палату. Тина и Куинни, переглянувшись, последовали за ней. Комната была довольно маленькая, а сейчас еще и темная – лишь небольшой торшер в дальнем углу разгонял сгустившуюся тень, пропитанную запахами зелий и не-маговских медикаментов. Тина вдохнула полной грудью и, еще раз окинув взглядом помещение, сосредоточилась на человеке, неподвижно лежащем на жесткой койке. Он был одет в несуразную бело-синюю полосатую пижаму и укрыт теплым одеялом, а лицо его, расслабленное и как-то по-детски беззащитное, так, что невольно сжималось сердце, и, похоже, не только у Тины, было спокойно. И одновременно чертовски пугающе. Так не должно быть. Он не должен таким быть! Это ужасно, ненормально страшно: знать, что тот, кого ты считаешь самым-самым – обычный человек со своими слабостями и желаниями – в один момент может превратиться в беззащитную оболочку для души, которой там нет. Но Тина ведь помнит и широкий шаг, и решительный взгляд, и сжатые в линию твердые губы – все это сливается в единый образ, который можно собрать, но не разделить, закрепляется в памяти, предстает перед глазами, смешивая настоящего Персиваля Грейвса с лежащим на койке человеком. Разум снова захлестывает паника вперемешку со злостью, но Тина быстро сосредотачивается, отгоняя ненужные, мешающие сейчас эмоции. Не прошло и пары секунд, как за Куинни закрылась дверь, и мадам Президент, немного помолчав, сказала слегка охрипшим голосом: – Мисс Голдштейн. Она тоже волнуется. Тина сразу поняла, что это не ей, и во все глаза – конечно, очень незаметно – наблюдала за происходящим. Вот сестра рвано вздыхает и непривычно широкими шагами подходит к кровати. Вот поднимает трясущиеся руки – Тина даже со своего места видит – и кладет пальцы на виски мужчине, надавливая длинными ногтями на кожу. Голдштейн сама не замечает, как оказывается ближе, на расстоянии вытянутой руки от творящейся магии. Куинни закрывает глаза. Закусывает губу. Хмурится обеспокоенно. Прерывается и смотрит на Тину. Девушка думает, что надо отойти, и уже делает шаг назад, но сестра молча качает головой и, непривычно поджав губы, кивком подзывает ближе. Еще ближе. В голове шелестом пронесся голос Куинни, велев достать зеркало, но Тина и так уже поняла, что делать. Она потянулась к карману и вынула холодное стекло и, прижимая его большим пальцем к ладони, положила свои пальцы поверх рук сестры. Она помнит курс артефакторики в Академии Авроров. Там им преподавали, пусть и довольно поверхностно, эту тему, и о взаимодействии между человеком, проводником и артефактом рассказали. Тина, быстро вспоминая вбитые в голову навыки, повинуясь взгляду сестры, закрыла глаза и попыталась расслабиться. Получилось не сразу, но потом она все же отпустила себя и провалилась в темный водоворот, чувствуя, как там, в реальности, крепко цепляется за руку сестры, как за самый последний якорь. Так оно, в общем, и было.