Лесничий

Утро прошло как в тумане. Разбуженный пораньше, Андрей торопливо умылся нагретой водой и отказался завтракать, старательно избегая смотреть в глаза Эно. Он чувствовал себя трусом, предателем. Понимал, что просто сбегает, оправдываясь обещанием, данным давно умершему человеку, которому, по сути, уже всё равно. Собственные чувства пугали даже сильнее встречи со ждущим где-то там кошмаром-Самсоновым. Ведь питая симпатию к Олегу, Андрей ни на что не рассчитывал, ничего не ждал, слишком многое их разделяло. Но Эно… Эно – с его ласковыми руками и необыкновенно тёплой улыбкой – был другим. Андрей и глазом моргнуть не успел, как в сердце уже распустилась пышным цветом напрасная надежда. Пока он умывался, Эно принёс и разложил на лавке его одежду. Старую футболку, рубашку в сине-зелёную клетку, линялый синий свитер, утеплённые джинсы, трусы, две пары носков… Всё было чистым и пахло свежестью, едва ощутимо – какими-то травами. Андрею совсем не хотелось вспоминать, в каком состоянии вещи были после близкого знакомства с охранниками Самсонова, но образы скомканных тряпок в белёсо-бурых разводах так и стояли перед глазами. Он не привык разбрасываться вещами, однако пообещал себе избавиться от них при первой же возможности. - Тетради можно выкинуть, – сказал Андрей, когда Эно принёс из комнаты его потёртую сумку. – Или сжечь. Всё равно они уже никуда не годятся. - Хорошо, – так же тихо ответил Эно. – Я тебе с собой пирогов положу, с брусникой и черёмухой. Заверну в полотенце, чтобы подольше были тёплыми. Андрей должен был отказаться, но не смог. В мыслях отчего-то появился Рахти, с которым они могли бы сегодня есть эти пироги. Маленький лесовик бы непременно довольно вздыхал, нахваливал чай и снова рассказывал бы ему о «ведьминых кругах» и старой сосне, чьи корни наполовину выпирали из песчаного склона... Если он уйдёт, то это тоже будет «навсегда», такой билет в один конец. Андрей тряхнул головой, сгребая с полки мелочь, телефон и ключи. Единственное, чем он может отблагодарить Эно за добро и заботу – не обременять его ни своим присутствием, ни никому не нужными чувствами. - Эно, как мне… Он резко оборвал себя, ошеломлённый мольбой в собственном дрогнувшем голосе. Словно хотел спросить не «как мне добраться до людей», а «как мне уйти от тебя». Или и того хуже – «как мне остаться?». В голове и на сердце всё было перевёрнуто вверх дном. Эно, подавая ему куртку, слабо улыбнулся. - Здесь неподалёку есть людской посёлок. Оттуда можно доехать до города. Андрей выдавил скомканную благодарность и торопливо выскользнул в сени. Солнце катилось к полудню, с непривычки слепило глаза. Дожидаясь Эно, он бродил вокруг дома и разглядывал обнаружившуюся позади пристроечку, резные ставни, крошечное крылечко. На сколько было видно глазу, вокруг простирался густой лес, тут и там из глубокого снега торчали ветки кустов и пучки сухой травы. С вытоптанной вокруг дома полянки между деревьями вдаль убегала узкая тропинка. Он как раз вышел из-за угла к крыльцу, когда Эно, шагнув в снег, вдруг упал и забился, путаясь в длинной тёмной шубе. А когда встал, перед Андреем был уже не привычный парень. Крупный, похожий на оленя зверь с плотно прилегающей к телу чёрной шерстью и рыжеватой длинной гривой, воротником обрамляющей широкую грудь. Над головой вздымались огромные рога, обвитые мхом и ещё какой-то зелёной порослью. И только глаза остались прежними – разноцветные, ласковые… печальные. Страха не было. Андрей осторожно протянул руку и коснулся шелковистой шерсти не переносице. - Ты красивый, Эно. Я никогда таких не видел. Зверь поддел его руку носом, дотронулся мягкими губами до щеки. А потом опустился на колени. Удивлённый Андрей не сразу догадался, что его приглашают забраться на спину. Грива Эно была на удивление мягкой и тонко пахла чем-то сладковато-терпким. Обняв его за шею, Андрей прижимался к ней лицом и жадно вдыхал, прикрыв глаза. В голове теснились какие-то неясные образы, будто всплывающие на поверхность сознания сны. Словно мимолётные прикосновения, наполненные теплом, лаской. В сердце росли и крепли сомнения. Казалось, он совершает нечто совсем ненужное, покидая Эно и одинокий домик под сенью старых деревьев. Душа звала обратно, и только закосневший в законах каменных джунглей мозг малодушно радовался, раздувая угольки оправданий. Множество «но» теснились и множились. Но… Если бы Эно хоть словом обмолвился, хотя бы намекнул, что между ними возможно что-то большее… Андрей нехотя соскользнул со спины остановившегося на краю леса зверя. За небольшим полем виднелись покосившиеся заборы, крайние дома, заброшенные, кривые, глядели тёмными глазницами окон. Это был дачный посёлок. Когда-то они тоже ездили сюда сажать картошку и собирать прозрачные медовые полу-яблочки. Андрей выдохнул дрожащий в лёгких воздух и обернулся, тая надежду. Эно повернулся к нему в профиль, окинул раскинувшееся рядом поле задумчивым взглядом. Красивый, единственный в своём роде. Андрей уже знал, что никогда его не забудет. - Вот здесь, недалеко, я и нашёл Уи. Какие-то люди избили его палками и бросили в отхожую яму… Я не просил его остаться, – Эно оглянулся со светлой, немного грустной улыбкой, – не приказывал, не привязывал. В животе что-то болезненно сжалось. Эно как будто давал ему знак, но вовсе не тот, которого Андрей ждал с такой надеждой. Ждал – и не сознавал до этого момента. Он не помнил, как простился. Кажется, глупо тронул за рукав, желая прикоснуться в последний раз, а потом побрёл прочь. Ноги неловко соскальзывали с чьих-то одиноких следов, припорошённых недавним снегом. Шагнув на дорогу, Андрей неуклюже зацепил ботинком выглядывающую из сугроба кучу засохшей ботвы, и в её шорохе ему вдруг почудился чей-то шёпот. - Медовый мой… Вздрогнув, он обернулся, но под деревьями уже никого не было. Только ветер шуршал и вздыхал в старых листьях. Зимой автобус на дачи ходил гораздо реже, так что Андрей порядком продрог к тому времени, когда из-за поворота показался новенький белый «пазик». Ужасно хотелось прилечь, а от сознания того, что ближайшие тридцать минут его больной зад будет трясти на кочках и ухабинах – сдохнуть. В салоне было тепло и пусто, сонно. Водитель, небритый мужик лет под сорок, при виде Андрея убавил звук радио. - Ты не от знахарки? – спросил он, отъезжая от бетонной плиты, изображающей остановку. Андрей, пытаясь держаться за поручень и, одновременно, отсчитывать мелочь в ладони, поднял удивлённый взгляд. - А, нет, я… друга навещал. Водила бросил на него мимолётный взгляд в зеркало. - Понятно. А то тут, говорят, знахарка живёт. Старенькая-старенькая бабулька, как моя бабка, наверное. Пусть земля ей будет пухом. Андрею совсем не было это интересно, хотелось наконец-то забиться в какой-нибудь угол и остаться одному, но отворачиваться и уходить показалось невежливым. - И что? - Мне тётка про неё рассказывала. Никак понять не может, зачем ей было забираться в такую глушь, всё оставить… - Ну, хочет так, наверное? - Да кто её знает, – обрадованный возможностью поговорить мужик оживился. – Вот жил-жил человек, не последний человек в партии, между прочим, всё ведь у неё было. И муж образцовый, и сын-медалист. Да любая баба бы на её месте хотела бы оказаться, всё при ней было. А нет, бросила всех, перебралась в лес, отшельницей стала. От всего отказалась, понимаешь? И для чего? Чтобы людям помогать. Во как, понял? Не человек – человечище с большой буквы. А моя-то сыну всё время говорит: учись, говорит, не то никогда человеком не станешь. Только кто ж это определяет, бумажка какая-то, что ли, человек он или нет? А сын-то мой, знаешь, какой? Такой добрый паренёк, животных любит, лес, он с детства лесником хотел быть, в соседний город в техникум поступать. И дался Аньке этот юридический… Вот и будет парень теперь всю жизнь с пустым сердцем дерьмо за другими подгребать. И ведь не докажешь, не переубедишь... Он говорил и говорил, выплёскивая, что за душой накопилось. Но Андрей его уже не слушал. Опустился на сиденье и до боли зажмурился, прижавшись лбом к ледяному стеклу. На сердце зрело чувство, что он только что совершил ужасную, ужаснейшую в своей жизни ошибку. Если бы только Эно попросил его остаться, если бы только позвал...