Лесничий

Чередой потянулись привычные дни. Как обычно, Андрей следил за домом, что-то ел, пытался спать, ходил на учёбу. Вопреки опасениям, в университете, похоже, ничего не знали и по-прежнему не обращали на него внимания. С Олегом они не сталкивались. Если первое время Андрей передвигался по территории универа практически перебежками, ожидая «нападения» из-за каждого угла, то вскоре успокоился. У Самсонова-старшего внезапно начались проблемы с законом, и его сын вроде бы тоже проходил по какому-то делу. Как сказал отчим, кому-то наверху явно надоело терпеть выходки этих упырей. Однако всё было не так радужно. Не беспокоя Андрея в жизни, Олег не давал ему покоя во сне. Сон был одним и тем же. Из темноты на него выдвигалось мертвенно-бледное лицо Самсонова, синие очи смотрели настолько безразлично, что казались неживыми. «Я же сказал тебе, не попадайся мне на глаза». Андрей почти перестал спать, коротая ночные часы за какой-нибудь книгой. Лесная сказка постепенно поблекла в памяти. Теперь она чудилась всего лишь ярким сновидением, которое порой всплывало на поверхность сознания, но не больше. Не было ни страданий, ни боли. Андрей давно запретил себе мечтать о несбыточном, поэтому чувствовал только всепоглощающее опустошение. Словно отходил от долгой, тяжёлой болезни, которую не помнил. Лишь иногда, когда на исходе ночи он начинал клевать носом над очередной книгой, сквозь рассветную дрёму ему виделись рыжеватые пряди, которые так хотелось пропустить между пальцев, и сияющие радостью разноцветные глаза… - В картошку лука положить? Андрей встрепенулся и кивнул, улыбнувшись уголком рта. Была во всём этом и положительная сторона. Они с отчимом… разговаривали. Молча встретив его в самый первый день, этим же вечером отчим тихим, будто неуверенным голосом пожелал ему спокойной ночи. А утром Андрея ждал омлет на завтрак и робко-весёлое пожелание доброго утра. Постепенно они выходили за рамки отстранённых отношений, урезанных за последние годы до шаблона «деньги на холодильнике, буду поздно». Не было ни сил, ни желания разбираться зачем им это, поэтому Андрей просто принял новое обстоятельство своей жизни. Поставив в центр стола подставку, отчим водрузил на неё сковороду с исходящей паром картошкой, достал из холодильника банку кильки и луковицу. Следом на столе появилась разделочная доска с нарезанным на ней копчёным салом и пара толстых ломтей простого белого хлеба. По полу прошуршали ножки табурета, натужно скрипнуло сиденье. - Ну, спасибо, Господи, что сегодня мы не ляжем спать голодными. Андрей на этот полушутливый выпад отреагировал не сразу. За окном, в ранних зимних сумерках, торопливо сновали прохожие, где-то заливалась сирена скорой, ревел малыш, не желая идти домой. Жизнь катилась бурлящей рекой, но Андрей отчего-то ощущал себя выброшенным на обочину. Так же, как эти чужие эпизоды за окном, она мчалась мимо, задевая его лишь по касательной. Время утекало сквозь пальцы, без волнений, без радости. Всё чаще в голову приходили мысли, что он занимает чужое место, а его собственное, быть может, уже никогда не будет принадлежать ему. - Как дела на работе? – спросил Андрей, потянувшись за вилкой. Подобные размышления не приносили ничего, кроме никому не нужных сомнений и всплеска затаившейся под сердцем горечи. И нужно было гнать их от себя, но... Отчим неожиданно замер и поднял на Андрея странно растерянный взгляд. - Говоря об этом… Я… уволился. У Андрея кусок встал в горле. Отчим спохватился, застучал ладонью по его спине, говоря быстро и виновато: - Извини, что так внезапно, но я сам не был уверен до последнего времени, так что… А тут ещё и хорошее место подвернулось. В общем, всё сложилось донельзя удачно. - Подожди… так ты уже новую нашёл? Отчим сел обратно на свой табурет, кивнул, глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду. - Да. В соседнем городе. И на самом деле это нужно было сделать уже давно. Продать эту постылую квартиру и уехать. Да, здесь прошли самые счастливые годы… Но с тех пор как Марья ушла, эти стены стали тяготить меня. Мерещилось, что я везде натыкаюсь на призраков – улыбки, прикосновения, смех… И то, что было счастьем, превратилось в кошмар. Андрей забыл про еду, удивлённо разглядывая сидящего напротив мужчину. Казалось, это был какой-то другой человек, и только сейчас он заметил, как постарел отчим за эти годы. Между бровей прорезались глубокие морщины, у рта залегли горькие складки. А ведь ему едва перевалило за сорок. - И так было не только со мной, Андрейка, я же видел. Сперва, когда ты замкнулся и налёг на учёбу, я, признаться, порадовался. Ты никуда не лез, не связывался ни с какими компаниями, не курил. Нужно было встряхнуть тебя, разговорить, но я решил, что так будет лучше. Когда позвонила твоя учительница и поздравляла с золотой медалью, а ты лежал за стенкой с температурой под сорок от переутомления, я уже понимал, что с тобой что-то не так. Я пытался пробиться к тебе, но всё время натыкался на глухую стену. Не думай, что я пытаюсь оправдаться. Даже тогда можно было что-то предпринять. Например, забрать тебя и уехать, тогда наверняка наша жизнь сложилась бы иначе. Андрей молчал, глядя в стол, злополучная вилка дрожала в руке. Он всё время думал, что именно его присутствие тяготит отчима. Ребёнок даже очень любимой женщины всё равно чужой. А уж тот, который её напоминает… Ему ничего не досталось от биологического отца. Кожа, будто покрытая лёгким золотистым загаром, светлые волосы, выгорающие летом до белых прядей, неопределённого оттенка светло-карие глаза – всем этим его наградила мама. Казалось, отчиму непросто даже видеть его рядом. И Андрей отстранялся, старался меньше мозолить глаза… Он и понятия не имел, как это выглядело со стороны. Столько лет отчуждения из-за глупых недомолвок. - Я не жалею о том, каким ты вырос, – отчим улыбнулся и накрыл его ладонь своей, мягко похлопывая. – Я горжусь тобой. И мама бы тоже гордилась. Только знаешь… Если решишь бросить университет, я не стану тебя осуждать. И она бы тоже не стала. Андрей поднял на него ошеломлённый взгляд, вгляделся в добрые карие глаза, на дне которых притаилась усталость. - Почему? Отчим протянул руку и коснулся его отросшей чёлки. - В тебе всегда чувствовался огонь, какой-то порыв, жажда нового. Но в последнее время ты потух, и за этим тяжело наблюдать. Если понимаешь, что это не твоё, не нужно ломать себя. Чёрт с ними, с деньгами, Андрей. Счастье за них не купишь. Подумай об этом, хорошо? Быть может, сейчас уже слишком поздно, но я верю, что всё ещё может наладиться. Просто… дай шанс новой жизни. Он шутливо склонил голову к плечу, и Андрей невольно улыбнулся, чувствуя переполняющий душу прилив благодарности… и надежды. Возможно… возможно, для него – для них – ещё не всё потеряно. - Я подумаю, па. А теперь давай уже поедим. Помыв посуду, Андрей пошёл к себе в комнату, чувствуя необычайный душевный подъём. Захотелось вдруг расчехлить старенький ноутбук и послушать любимую музыку, полистать в сети какие-нибудь фотографии. Впрочем, он уже знал, что именно будет искать. Прячущуюся во мху бруснику, «ведьмины круги», играющих в траве лисят… Наверное, нужно было попытаться отпустить случившуюся с ним сказку, но душа, уже уверовавшая, что всё ещё может быть хорошо, просила хотя бы крошечного чуда. Когда экран ноутбука приветливо засветился цветной заставкой, в комнату неожиданно вошёл отчим. Нерешительно присел на край кровати, кривовато улыбнулся удивлённому Андрею. - Извини, что вот так вторгаюсь, но… знаешь, я хотел ещё кое-что сказать. Точнее, попросить кое о чём. Помнишь тот пансионат, куда тебя в детстве возила мама? Конечно, Андрей помнил. Ведь именно там она познакомилась с дядей Игорем, который вскоре стал частью их семьи. Он до сих пор помнил, каким весёлым был тогда будущий отчим и как красиво пел, в шутку прижимая руку к сердцу. - Так вот, после свадьбы мы с ней закопали там такую… своеобразную капсулу времени. Ну, знаешь, такие милые штучки вроде засушенных цветов с первого свидания и тому подобное… Хочу достать её и… отдать последнюю дань памяти, наверное. И отпустить навсегда. Поможешь мне? Даже в полумраке комнаты Андрей видел на его лице тень застарелой боли. Хорошо, что он наконец решил распрощаться с ней и двигаться дальше. - Конечно. - Знаешь, я тогда был ужасный повеса, – рассмеялся вдруг отчим, прочёсывая пальцами тёмные волосы с серебряными ниточками седины. – За мной увивалась толпа поклонниц, а я однажды поймал на себе её задумчивый взгляд и… Он сцепил руки и посмотрел на свои подрагивающие пальцы. - Она… она не просила меня остаться с ней. Не заставляла каким бы то ни было способом, ничем не привязывала. И только потом, много позже, она призналась, что надеялась. Надеялась, что я всё-таки останусь – сам, по собственной воле, осознавая, что это между нами навсегда… Андрей застыл, слепо глядя перед собой. В ушах оглушающе грохотало сердцебиение, в унисон вторя знакомому голосу. «Я не просил его остаться, не приказывал, не привязывал». Всё верно. Эно позволил ему выбирать, не подталкивая, не обременяя, не играя на признательности. Это и был тот самый знак, которого с замиранием ждало сердце. Только Андрей, ослеплённый отчаяньем, не сумел его разглядеть.