В темноте в одиночку

      Каждый раз, когда Питер читает нравоучения, Эдмунд испытывает к нему отвращение. Оно странное, сидит в грудной клетке и растет вместе с ним годами, меняет цвет, вкус, подоплеку.       В детстве отвращение пахнет жгучей обидой, замешано на желании быть сильнее и лучше, на необходимости доказать. Себе, всем и каждому, что он, Эдмунд, умнее и хитрее.       Что он, Эдмунд, ничем не хуже Питера.       Эдмунд дышит им, копит в своих жилах и питается им вместо воды и хлеба в особо темные дни. Он как упорный, упрямый партизан — ползет плашмя, проезжаясь животом по грязи, вверх по лестнице туда, наверх, где гордо стоит Питер.       Эдмунд ежедневно убеждает себя, что отвращение к Питеру — его вечный двигатель. Что именно оно — его топливо, и что кроме него ничего между ними не было, нет и не будет. Они — старший и младший, сама жизнь таким поворотом поставила их на разные стороны баррикад.       С годами отвращение меняется. Обрастает чешуей из понимания, натягивает на себя хитин мудрости. Эд учится видеть мелочи: добрые глаза во время нотаций, протянутую ладонь несмотря на поджатые плотно губы. Эд учится давить в себе злость, расплескивать по венам взрослость и понимать: Питер никогда не поворачивался к нему спиной. Ни в одной из их множества вселенных. Какую бы глупость он ни натворил.       Осознание этого бьет кувалдой по голове.       Эдмунд подкидывает посреди ночи яблоко в потолок, кусает губы. Пытается разобраться в себе. Отвращение — густое, темное, вязкое — течет от сердца к пальцам, делает полный круг и поворачивает обратно. Приносит с собой мысли из разряда "почему?" и "зачем?".       А потом — внезапно — тает, оставляя после себя лишь четкое понимание: они с Питером всегда были куда ближе, чем им бы хотелось.       Брат в соседней комнате долбит кулаками в стену, призывая угомониться. У него грубый тон, мощные удары, но в голосе слышится дрожь недавнего мальчишки, вынужденного стать правителем целого мира. Отвращение к нему вырастает из глубин, светит янтарными глазами — лишь секунду — и падает в пропасть страха. Боли, горечи, настоянных на отрицании.       Эдмунд не может удержаться и касается пальцами стены в тех местах, в которых далекими отзвуками еще слышится стук брата.       Утром Питер шикает недовольно в лицо, всем своим видом вычитывая за неподобающее поведение, крепко хватает под руку и тащит в хранилище. Его гнилые стены навевают праведную злость за загубленную страну, а горячие факелы возрождают в груди позабытый огонь.       Питер скидывает рубаху, стоя возле сундука с броней.       У них впереди опасный бой, жестокий Мираз да несколько сотен, а то и тысяч тельмаринов, готовых растерзать их по единому его приказу. Близок поединок Королей Нарнии — старой и новой — один на один. Поединок Мираза — грязного, подлого, с черной насквозь душой, и Питера, что из года в год олицетворял собой все светлое и хорошее, что только было в жизни Нарнии.       В его, Эдмунда, жизни.       Сегодня Питер не читает нотаций.       Его спина идеально ровная и мертвенно-бледная при свете факелов. По матовой коже бегут трещинки-царапины, на лопатках мелькает застарелый шрам. Питер вырос, он давно уже больше не мальчик, и когда он смотрит через плечо, от грозного, уверенного взгляда короля захватывает дух.       Рядом с ним Эдмунд по-прежнему чувствует себя маленьким, обиженным мальчиком. Только вот толк его обиды уже в другом.       Ему хочется подойти, коснуться, почувствовать под рукой мягкость плеч и шелковистость шеи, но Эдмунд лишь протягивает ладони, подавая кольчугу. У него перед глазами — линия роста светлых волос, выразительный подбородок, впалые щеки, и в сердце — мешанина из чувств.       Эд — он ведь тоже уже не ребенок, и все внутри ощущается совершенно иначе.       И фигура брата, окутанная раньше ненавистью и злостью, вдруг кажется такой неимоверно родной.       Они оба знают, что остался всего час. Час — и для кого-то умрет близкий и горячо любимый человек. Эдмунд сжимает до скрежета зубы, поправляя ремень под наплечником. На ярко-красном стяге за спиной встает на дыбы яростный лев, а у него в душе мечутся беспокойные мысли, как рой взволнованных пчел. Ни намека на спокойствие, ни намека на решимость настоящего монарха.       — Мелкий...       Питер расцепляет губы, и звук его голоса отзывается грустным эхом, обволакивает каменные своды и Эда. Взрывается, как огненная стрела, у его ног. Эдмунд поворачивается — резко, нервно, дергает за завязки кожаных пластин у себя под горлом. Дышать немного и сложно, и больно, и тяжело.       От того, что мрак хранилища заползает в нос смрадом и запахом смерти, от того, что меч впервые нежеланным весом отягощает ладонь.       От того, что светлые волосы Питера распускаются нимбом над его головой в неверном блеске пламени.       Эдмунд смотрит на яркие вспышки света, оттесняет кроваво-красные круги, моргая, глотает непрошеные слезы. И — в полной мере — думает совсем спокойно: это было не отвращение. Все эти выпады. Все эти годы.       Совсем не оно, нет.       — Я хочу, чтобы ты... — Питер облизывает губы, наклоняется ближе к его лицу, как в детстве, и теперь его движение не вызывает желания оттолкнуть, — чтобы ты был как можно дальше от поля боя, слышишь?       Эдмунд в ответ отрицательно трясет головой.       — Я буду рядом.       Он старается звучать как мужчина — полный веры, полный бесшабашной храбрости и отчаянности. Питер цепляет ножны с мечом, примеряет щит, но в глазах его читается непонимание.       — Почему?       Роняет шлем, не сразу ловит его пальцами за подвязки. И смотрит так — потерянно и вдохновленно одновременно, что у Эдмунда за вздох заканчиваются едкие комментарии.       — Потому что братья не позволяют друг другу блуждать в темноте в одиночку.       Говорит — и делает последний шаг, последний рывок поперек собственного яда, ближе к Питеру и его свету. Впечатывается пальцами между холодных лат и тянет к себе, на себя, прямо щекой к щеке, чтобы тепло поймать, ощутить, упрятать глубоко под сочленениями защиты.       — Мелкий?..       Питер гладит волосы, пока он вжимается в него вот так, беззащитно и жадно, ласково щекочет скулы и заглядывает в глаза. Улыбается, гад, всегда снисходительно-мягко, до дрожи трепетно улыбается.       — Береги себя. И Сью с Люси, ладно?       Эдмунд срывается на сорванный всхлип прямо в губы. Ему так сильно, так чертовски безумно плевать на окружающий мир в эту миллисекунду, плевать на Лу, на Сьюзен, что выстраивают линию обороны вокруг кургана. Ему плевать на весь мир — потому что перед глазами у него только Питер. Его чертовы слова, так похожие на поучительные наставления, и его теплый рот, кривящийся и дышащий тяжело и отчаянно.       Черт возьми, Питер, у нас ведь остался всего один час — за всю эту гребанную жизнь, что мы блуждали в потемках.       Эдмунд целует его, словно пытаясь всей своей яростью, грубостью отвоевать у старухи с косой. Кусается и лижет, оставляет на гордой шее синяки, метя на прощание, зарывается в волосы.       Питер обнимает его осторожно и нежно, и каждый его жест — как ножом по сердцу, хорошо и больно, и опасно, и горько. Эдмунд с ума готов сойти от запутавшихся ощущений.       Он целует его так, будто это не первый раз, а последний, и губы у него в холодных слезах. А потом, отстранившись, в глаза заглядывает — и шепчет, жгуче и зло:       — Ты обязан вернуться.       Ты обязан, Питер. Потому что он, Эдмунд, наконец понял, что всю свою жизнь принимал за ненужное отвращение кипучую ревность.