В темноте в одиночку

      Юстас поводит плечами, чихает, когда открывается дверь, и только потом медленно поднимает голову. Смотрит — четко глаза в глаза, будто информацию невидимую о нем читает. Кутается плотнее в шарф, плавным движением опускает на столик пинцет.       Бездыханная бабочка замирает на стекле.       — Снова не получилось?       Эдмунд кусает губы в ответ. Пронзительно, долго молчит, хотя так и тянет высказаться, крикнуть в пустоту настолько громко, чтобы задрожали стены, посыпалась штукатурка или задребезжало стекло. Отчаянный вопль уже давно сидит в глотке и дерет ему гортань.       Но Эд выше этого. Он, черт возьми, был королем десятки лет, он не может просто взять и сорваться. Как бы ни хотелось.       Поэтому он всего лишь негнущимися пальцами расстегивает пуговицы и вешает пальто на крючок. Юстас, кажется, даже не моргает, пока Эдмунд не входит в ореол света у его рабочего стола.       — Ты скажешь мне или нет?       Эд собирает в себе злость по осколкам, соединяет ее вместе, обрезаясь о драные края, и на языке горчит солью и порохом. Ладонями найти стул на ощупь, опрокинуть его быстрее, чем успеть сесть.       — Черт, — сначала расстроенно и грустно, а после все с большим чувством, как будто одно простое слово в состоянии выплеснуть всю ярость, горечь, обиду. — Черт! Че-е-ерт!       Юстас возвращается к своим экспонатам, пока он белугой воет у него над ухом.       Эдмунд видит его спину, затянутую в серую тройку, его широкие плечи, по которым хочется вдарить, в которые вцепиться бы раненым зверем, да не стоит, нельзя.       Он ведь, господи боже, был когда-то королем, а они не проявляют слабости. Они-не-знают-слабости.       — Черт!       Юстас молчит и не оглядывается, даже на дикий грохот и сиплые проклятия. Просто подносит пинцет к крошечному крылышку и тихо шепчет себе что-то под нос. Эд, успокаиваясь, замечает, как сильно дрожат его ловкие пальцы.       Возможно, это странно. Юстас никогда не страдал от особенного сочувствия.       Эдмунд дергает встрепанный галстук, разматывает и бросает куда-то в угол, под тумбы. Подходит ближе, пальцами путаясь в волосах, пытаясь привести в порядок все то чумное, засевшее напрочь в голове и снящееся ночами, никак-никак не отпускающее. Сердце бьется в груди загнанным кроликом, и краешек стола — словно корабль в качке. Держаться бы за него обеими руками, да слишком просто споткнуться.       — Теперь легче?       — Немного.       Эд уверен: Юстас чувствует на себе его дыхание. Оно обжигает виски, и это так смешно и нелепо — наблюдать за бьющейся венкой на шее, стоя в центре разгромленной комнаты. Юстас пластается ближе к стеклу — может, чтобы разглядеть что-то получше, может, чтобы уйти от этой тянущей, странной близости.       Вряд ли второе. Но эти мурашки...       — Так и не расскажешь? Тебя опять выперли?       — Да. Меня опять выперли.       Каждое слово — как камень, падающий в воду в оглушительной тишине. Громкое и тяжелое. Разбивающее насквозь.       Эдмунд пробегается взглядом от плеч к локтям, следует путем бликов настольной лампы на лице Юстаса. Тот будто его не замечает. Удачно делает вид — весь из себя спокойный посреди хаоса. Скала, рядом с которой сам Эд — безутешная буря. Он заранее знает, что о нее разобьется.       Юстас почти ласково убирает бабочку под стекло, прячет пинцет в набор и щелкает заклепками.       Встряхивается весь, встает одним длинным движением. И сразу оказывается практически на голову выше, больше, рослый и хмурый. Когда только успел вымахать и повзрослеть?       Эд задирает голову, чтобы выдержать внимательный взгляд, старается придать себе вид, словно все нормально. Словно-все-внутри-хорошо.       Будучи королем он попадал и не в такие перепалки, но почему-то — именно сейчас, вдалеке от Нарнии — тяжелее всего. Под кожей разламываются в пыль кости.       Юстас тихо произносит:       — Сочувствую, — и уходит в их маленькую кухню.       Эдмунда с изнанки сжирает странное ощущение обиды. Мальчишка. Глупый-глупый мальчишка. Хотя, казалось бы, он должен вести себя иначе.       В конце концов, именно он ведь старший.       Все-это-ненормально.       — Ты не Питер, — говорит, разливая чай по покоцанным кружкам (и как только Лу допустила?). — Может, тебе стоит перестать равняться на него? Даже если однажды попадешь туда, думаешь, армия поможет тебе измениться?       Нет, — думает Эд, прокусывая нижнюю губу, раздирая ее зубами до мяса. Но грохот выстрелов и рев моторов помогут забыть. Возможно, помогут сломаться. Так, чтобы до конца. Так-чтобы-за-грань.       Юстас смотрит на него нечитаемо, когда он достает отцовские сигареты и нервно затягивается прямо на кухне. Пододвигает блюдечко.       — Для пепла.       У него в глазах — море с ледяными волнами, и Эду кажется, что лишь безжалостный огонь сумеет его спрятать от этих холодных пучин.       Все-это-совсем-аморально.

***

      Они стоят на мосту, и промозглый лондонский ветер бросает в лицо хлопья серого грязного снега. Эдмунд сдвигает на лоб свое кепи, набирает воздуха полные легкие, а потом кричит:       — Ты совсем рехнулся, Вред?       Внутри трещит и стирается в труху позвоночник, и сердце, безумное, больное, ополоумевшее сердце, насаживается на обломки костей, надрывно дергается, доставляя жуткую боль. Она накатывает на сознание волнами, желчью саднит в горле, застилает глаза.       Эд сжимает пальцы до побелевших костяшек на вороте чужого мокрого пальто. На губах — яркой вспышкой-воспоминанием — ощущение сухих обветренных губ.       — Ты-что-совсем-рехнулся?       А Юстас — снова, в ответ — глядит своими грустными глазами под лихим разлетом бровей и молчит, молчит, да, черт возьми, боже, почему он молчит?       Великий-великий-Аслан-да-что-же-такое?       Нос весь красный, посиневшие щеки. Тонкий шарф и замерзшие облачка пара, тающие в вечерней мгле. Заболеет ведь, придурок, тут хоть кутайся, хоть не кутайся. Эдмунд дергает ткань с остервенением, будто пытается сдвинуть Вреда с места.       — Теперь ты молчишь?       Это как говорить со стенкой: они прячутся за неприступными заслонами по очереди, так что мирные переговоры никогда не помогут. Юстас вынимает руки из карманов, кончики пальцев, наверное, ледяные до жути.       Эдмунд чувствует их поверх своих ладоней — большие и мурашечно замерзшие.       — Придурок.       — Ну и что ты мне сделаешь?       У Юстаса глухой голос, а нотки такие, будто они снова в Нарнии, на корабле, и Эд обидел его неверно сказанной фразой или другой какой ерундой. И не поверишь даже, что было давно, лет пять назад, и они оба — уже почти мужчины.       Не-поверишь-потому-что-не-хочешь.       — В смысле?       — Ну и что ты мне сделаешь, если я скажу, что хотел? До ужаса сильно хотел поцеловать тебя на этом проклятущем мосту? Ты же, черт возьми, погибаешь, Эд!       Эдмунд отступает на шаг. Два, три, практически теряет равновесие, но сильные руки на плечах не дают оскользнуться. Кепи съезжает на бок, и — выстрелом — его поражает взгляд зеленых помертвевших глаз.       Короли-так-друг-на-друга-не-смотрят.       — ...Короли так друг на друга не смотрят.       — Может, нам следует забыть о коронах?       Юстас — мальчишка, противный и едкий, с ершистыми иголками под кожей. Они терпеть друг друга не могут всей душой с раннего детства и живут в квартирке на троих лишь из-за недостатка денег. Юстас — недоверчивый хмырь, вечно со своими насекомыми, вечно на груди расходится связанный тетушкой свитер, вечно взглядом где-то не здесь. Миром обиженный мальчик с глазами побитой собаки.       У Эда от него привкус желчи и сведенные болью виски.       Но почему же все равно так рвет к нему навстречу и прижать хочется к себе резко и жадно? Почему в груди — там, где подыхает упрямое сердце — чувство, будто это их последний миг на двоих? Будто он его теряет, и это страшно, так чертовски страшно, что даже представить нельзя?       Почему-так-необходимо-ощутить-чужое-дыхание-на-своей-щеке?       Он не знает. Не уверен, что хочет знать именно сейчас. Возможно, когда-нибудь потом, когда тоска по Нарнии покроется пылью, и он подавит в себе желание сравнять их комнаты с полом.       Возможно, когда-то потом. Не этой ночью над Темзой.       — Черт тебя дери, — как отрывок признания, вымученного и до очертения интимного. — Просто-черт-тебя-дери.       Юстас обнимает его лицо ладонями, немедленно прикипает взглядом и утыкается в висок ледяным носом, сипло дышит. Эдмунд в ответ обнимает его крепко-крепко.       Так-чтобы-не-отпускать.       — Юст...       Сухие губы на своих собственных — снова — чистое пламя, выжигают по буквам имя точно в мозгу. Хоть закрывай глаза, хоть нет — видно все равно. Его видно. Их.       А он шепчет в приоткрытый рот отчаянное:       — Не погибай.       Эд соглашается: "не буду".       — Хорошо.       Возможно, ничего хорошего. Но обратно не вернешь. Остается только закрыть глаза — и утонуть в шуме грозного зимнего ветра, в сильных руках и стылом дыхании, что давно уже одно на двоих.       Эд задерживает дыхание, перед тем как уйти под воду. А потом — прыгает — губами к губам.       Внизу тоскливо шумит Темза.