В темноте в одиночку

      Питер уезжает.       Говорит, это всего лишь учеба, это всего лишь месяцев девять-десять, а после, снова, домой. Обещает в начале июня уже стоять на пороге.       Эдмунд закусывает нижнюю губу и молчит: глаза у брата выразительнее всяких слов. И ему не нужно — совсем — ничего объяснять. Они оба, оба все понимают.       Время пришло.       Новое время. А то, которое они мнили своим, вдруг закончилось.       — Когда-нибудь это все равно бы произошло.       — Что?       — Твоя учеба.       — А... да. Ты прав.       Питер смотрит на него, и взгляд — как у побитой собаки. Грустный, полный невыразимой тоски, но удивительно сухой. Эдмунд отвлеченно думает: разобьет ли он свою маску, как только минует входную дверь?       В голове — почему-то рваными образами — видение: Питер победно вскидывает подбородок, расправляет плечи. В походке ни капли неуверенности. Наверное, он будет ступать широко и быстро, стремясь избавиться от давящего прошлого.       Стремясь избавиться от него.       — Ты... — Эдмунд сглатывает, с трудом проталкивает слюну дальше по высушенному горем горлу, — ты пиши что ли. Хорошо?       Питер теплый, и каждое его прикосновение оставляет на коже след, когда он кладет ладони Эду на плечи. Скользит вверх, по шее, к впалым щекам, легкой и рваной дорожкой касаний. Эдмунд уверен: после его отъезда она превратится в линию ожогов.       — Я буду, маленький мой. Я обязательно буду.       Слова проникновенные, сладкие, но от них приторно пахнет обманом, и выплюнуть хочется гадкое и суровое "нет" прямо в лицо напротив. В эти трепещущие крылья носа, в этот высокий лоб, в эти губы — самые-самые родные на всем белом свете.       — Уж не забудь, — сердце в груди за шаг от крика. — Пожалуйста.       И лишнюю секунду нужно на выдох. И шаг — всего один — хорошо бы сделать назад. Чтобы не было так душно, чтобы жалко скрипнула половица, напоминая, кто они и откуда...       Эдмунд сам вкладывает в его руку чемодан.

***

      Питер пишет коротко: об общаге, о делах, о погоде и еще о еде.       Стабильно передает приветы маме и папе, пеняет на Сьюзен и рисует сердечки на полях для Лу. В правом верхнем углу всегда ставит дату написания.       Под ней мажет черными чернилами — "милый мой Эд".       Эдмунд скрипит зубами: он все еще милый, он все еще Эд. Маленький, будто только вчера покорил качели на заднем дворе. Питер — вот глупый — считает его недомерком.       — Наверное, тебе там хорошо.       Он выводит это старательно — буковка к буковке, прямо посередке листа. Комкает края — и злостно запихивает в конверт. Отправляет с дядюшкой Сэмом на ближайшую почту.       Какая, однако, глупость: в мире давно изобрели Интернет, а они все еще шлют друг другу бумажные письма.

***

      Секунды ползут, минуты идут, а недели... недели летят.       Эдмунд бахает в любимую мамину вазу букет майских цветов и поправляет ненавистный галстук. За окном практически летнее солнце, асфальт пышет жарой, а Люси в платье выше колена возится на клумбе возле забора.       В эти выходные к ним заезжала Сьюзен — с новым парнем и с новой сумочкой. У нее были ярко-красные губы, которые без устали улыбались. Все время. Все чертово время.       От Питера ни письма.       А в груди почему-то разрастается дыра.       До безумия черная.       Он себя — вот глупого — ненавидит.

***

      — Мы уехали, дорогой!       Лу чмокает его в щеку, подхватывает с кухонной полки ключи. На улице отец уже привязывает байдарку к крыше их автомобиля.       — Жаль, что ты не хочешь с нами.       — Я лучше почитаю. Вода, горы... Сама понимаешь, я не в восторге.       — Конечно.       Люси замирает на пороге, смешно фыркает. Кудряшки эти ее неряшливые торчат во все стороны.       — Не шали.       Вместо ответа Эдмунд запускает в дверь диванной подушкой и выкручивает громкость у телевизора на существующий максимум.       Перед тем как сесть за руль, сестра рисует ему смайлик на окне в гостиной.

***

      Звонок разрывается от противной трели, и, кажется, он сам обезумел: от громкости и продолжительности банально-скучно-неприятного "тз-з-з-з-з".       Эдмунд невпопад просовывает ноги в тапочки и бредет открывать в одних домашних штанах. Ну а чего вы хотели добиться, ломясь в дом в подобную рань?       — Да какого черта нужно?!       Он дергает дверь на себя, ручка хлипко дрожит в его ладони.       На пороге — Питер.       Эдмунд подвисает на миг: на брате темно-серая рубашка, которую они выбирали вместе когда-то давно, и этот его взгляд... Они не виделись слишком долго, чтобы его реакция находилась в рамках разумного.       — Мелкий...       Эд толкает дверь обратно, едва сдерживая порыв поднажать плечом. Питер в последний момент подставляет ногу в крошечный проем. Наверное, это неразумно — продолжать давить на створку, рассматривая пижонский ботинок, — но, что уж поделать, действительно приятно.       — Твою мать, Эдмунд!..       — Она и твоя мать тоже.       Вдох. Выдох. Разворот на сто восемьдесят.       Питер догоняет его на стыке гостиной и коридора к личным комнатам.       — Ты даже не скажешь "привет"?       — Привет.       Смотреть — снова снизу вверх — все еще сложно, и хочется оттолкнуть, уйти, не допустить прикосновения. Прошлогодние прикосновения-ожоги все еще пылают у него под кожей.       Питер пахнет Лондоном и бензоколонкой. Приходится зажмуриться, чтобы не ответить рукопожатием, которого он так ждет.       — Где остальные?       — Где обычно. В домике у озера.       — Что ж, тогда...       Питер ловит его за кромку пояса и — рывком — притягивает к себе. Прижимается грудью к спине, обхватывает руками. Ни дать, ни взять — одна сплошная паутина, светлая-светлая кожа поверх его чуть загорелой, тонкие синие прожилки ниточек-вен. Эдмунд в ней задыхается.       — Ты прости, — ластится к лопаткам и шепчет в позвонки, — прости меня. Я сам представить не мог, что учиться на хирурга настолько сложно. Что все это — экзамены, пары, дополнительное образование, сам Лондон — настолько выматывает. Я попросту забыл про письма.       Кислорода в легких на жалкие доли секунды, руки брата перетягивают грудину хлеще стального троса. Эдмунд сипит на последнем выдохе:       — Ты попросту забыл про меня.       А горячие губы на холке убеждают в обратном.       — Нет! Я... вовсе нет, Эд, — Питер разворачивает его, прислоняет к стене, ловит ладонями лицо. — Мелкий мой, маленький, родной... Не смотри волком.       Эдмунд вгрызается в собственную щеку. Слезы по венам карабкаются вверх, и сдержать их — что-то из разряда невыполнимого.       — У меня же ближе... ну никого, милый. Маленький, — Питер задыхается сам: цедит слова вместо воздуха, а дистанция между ними все меньше и меньше, — Эд...       Эдмунд запрокидывает к свету лицо. За окном скребется кошка и птицы поют — пронзительно так и, наверное, о любви, — а в душе валунами ворочаются чувства. Тяжелые, самому не поднять.       Они давили его всю чертову зиму. Распинали в весну.       Убивали — последние дни мая.       — Хочешь знать...       "Хочешь знать, как я без тебя погибал?"       Он дышит чужим сорванным хрипом и долго обдумывает обрывки сиплых слов, уверяется: Питер бежал. Должно быть, от самой железнодорожной станции.       Питер б-е-ж-а-л.       — Хочешь знать, — в глазах — исступленная мука — откровением, — как я по тебе соскучился?       Питер сцепляет пальцы на его шее, зарывается в волосы и впаивает — прямиком в себя. Эдмунд обвивает руками широкую спину, сердцем стучит в унисон.       — Конечно... Я все хочу узнать, что пропустил. Слышишь, ежик?       Эдмунд слышит.       И не верит.       Особенно — сам себе.

***

      — В этот год я вместе с тобой поеду.       — Чтобы не писать больше эти гадкие письма из одной строки?       — Чтобы эту строку в лицо тебе говорить каждое утро, Пит.       — Знаешь... нам не помешало бы поискать съемную квартиру.