Король
28 сентября 2019 г., 21:30
– Что ты делаешь, солнце? – Питер его за волосы треплет, забираясь пальцами между смольными прядями. – Что ты делаешь, мелкий, со мной?
Питер его прижимает ближе, обнимает плавно за шею и на ухо дышит. Так горячо-горячо.
– Что ты… – еле копит силы на вдох между поцелуями, смеется заливисто, что-то нежное шепча в висок, – маленький мой…
Питер его то-ро-пит по привычке, пальцами нетерпеливо хватаясь за плечи.
А у Эдмунда слов и сил не хватает. Веры не хватает – в то, что все это – ска-зоч-но-е – происходит здесь и сейчас. С ним.
С ними.
Он вгрызается укусами в укромное местечко на шее, зализывает рвано следы от зубов и утыкается носом в ключицы. Питер хохочет:
– Изголодался, да? – а у Эдмунда море нарнийское шумит в голове, и отголоски волн заглушают здравый смысл и мутные сомнения.
Он кожей чувствует своего Короля. Можно ли мечтать о большем? Вряд ли.
Питер отступает к двери их общей детской (некогда) спальне, виснет на ней. Он сейчас – точно капитан на судне: качающаяся походка, глаза пьяные и нимб светлых локонов, словно всполошенных ветром. Эдмунд его к косяку прижимает – конечно, чтобы придать равновесие нестойкому телу. Собой прижимает крепче к стене и заполошно выдыхает: соленые брызги слез, отчаяние и слепую, щемящую радость.
Питер его головой в свою грудь зарывает. Братские прикосновения – теплые, ласковые – везде-везде, и Эдмунду хочется, чтобы это продолжалось вечно.
И кто еще из них двоих солнце? Разве он? Ха, Пит, ошибаешься.
– Ну что ты, мелкий? – шепчет Питер, его тонкие губы, искусанные осенним морозцем, забавно шелестят у кромки воротника. – Что случилось?
Эдмунд глотает всхлипы.
Ты.
Ты случился.
Такой, что язык не поворачивается ругаться или благодарить. Такой, что сердце всмятку о ребра. Такой – не-ве-ро-ят-ный, – что лучше б не случался. Не морочил мне голову, внутренности, не засорял собой вены.
Я ведь без тебя больше ни за что, никогда не смогу.
Не захочу.
Не решусь.
Эдмунд в брата сильнее вжимается, давит на грудную клетку, будто впаяться пробует под чужие покровы. Рвет на себя домашний джемпер, вкручивается ладонями под толстые шерстяные бока.
– Э-эд, – а Питер говорит вдруг тихо-тихо, и его пальцы-лучики за подбородок цепляют, поднимают к свету испещренное лицо, – ну что ты? Что ты, маленький?
Эдмунд хочет сказать ему: «не уходи». Не бросай, не покидай меня. Не надо.
Но слова застревают в горле ошметками грязи, и дышать отчего-то трудно забитым носом. Он тянется навстречу – так, будто бы в Питере есть спасение. Будто бы Питер и есть его спасение.
Прижимается дрожащим ртом у трепещущих крыльев носа, спускаясь медленно к уголкам братских губ.
– Я живу тобой, – лопочет Эд и трясется весь, целиком, от макушки и по пяток в теплых носках, – знаешь?
Питер почему-то его не высмеивает. Лишь обхватывает крепче затылок и внимательно смотрит в глаза.
И Эдмунд, жмурясь, решает продолжить:
– Ты мой Король, мой брат, – слова скачут, набрасываются одно на другое, язык распухает и бухнет, и в черепной коробке кавардак-кавардак-кавардак, – моя судьба.
Питер ладонью его затыкает. Целует сквозь собственные пальцы удивленно приоткрытый рот. И улыбается солнечно, так, как никто не умеет.
– С ума сведешь однажды, мелкий, – ничуть не смеется, и во взгляде неподдельная честность, открытость, искренняя дрожь. – Я ведь люблю тебя – тоже – до жути. Разве не видишь?
Эдмунд прикрывает глаза.
Люблю тебя. До жути. Тоже.
Музыкой в сердце, исцеляющим светом на драные ранки по телу.
Я люблю тебя. Видишь? Люблю.
Королевское слово – солнечный груз.
Дверь опасно кренится под их весом, но ему все равно. Питер дышит напротив спокойно и ровно, и Эдмунд, утихомирив бешеный пульс, лбом упирается в его широкое плечо. Стоят, прижавшись, словно испуганные птенцы перед грозой.
Греются.
Дышат.
Друг другом.
Питер, ночью обняв его вместо подушки, выцеловывает сиплое «что же ты со мной делаешь, а?» по позвонкам. Эдмунд с готовностью про-па-да-ет в этом мгновении и отвлеченно думает: он умрет счастливым человеком. О, определенно.
С ним его Король. Можно ли желать большего?
