Держи нос по ветру
28 января 2020 г., 22:38
— Держи нос по ветру, — говорит ему Питер перед тем, как уехать из Англии.
Говорит и незаметно засовывает в кармашек начатую пачку сигарет. Прихлопывает по плечу, мол, смотри, какой уже взрослый.
И как я тебе доверяю.
Смотришь?
Его куртка в тот день пахнет пеплом и осенней влагой, и это абсолютно отвратительно, но Эдмунд вжимается в ее ворот лицом. Плевать, что могут подумать сестры.
Плевать, даже если остановится мир.
Они прощаются.
Они прощаются, и у них слишком мало времени на прикосновения. Последнее рукопожатие: с сухим хлопком сходятся и разъединяются руки, Питер смотрит на него, выгнув белесую выцветшую на капризном английском солнце бровь. Смотрит так, что впору прикусывать язык — стальной вкус на языке иссушит и взбодрит одновременно мысли, не позволит упасть в отчаяние прямо здесь, на перроне, у всех на виду.
Ведь он не может.
Не имеет права.
Не перед Питером, от которого сердце стучит так заполошно где-то в ушах, и скручивает в тугой узел нервы, и крошатся зубы.
Он — его внутренности, его кровь и плоть, его израненная душа лоскутками. Как же он не понимает, это больно — знать, что сегодня Пит покинет родной дом. И, возможно, больше не вернется обратно.
Это больно.
Это — н а в ы л е т.
— Не вздумай плохо учиться.
— Брось, я уже практически завалил вступительные.
Эд шутит.
Кривит нервный изломанный усмешкой рот, и родинки-звездочки пропадают в морщинках. Его лицо — это карта пути. И сейчас Питер оставляет на ней новые и новые отпечатки, просто стоя здесь и не желая подниматься в вагон.
Ну же.
За что ты меня мучаешь?
Рука Питера против правил все дольше и крепче сжимает сухопарую ладонь Эда. Вжимается, будто стараясь распасться на атомы и влиться под кожу. Вжимается, будто он — о н, такой пижонски одетый и совсем уже взрослый — вовсе не стремится уезжать.
Может, ему тоже больно?
И страшно?
И горько на кончике языка?
Эдмунд переминается с ноги на ногу, цепляет ботинком высокий носок и чешет зудящие мышцы. Все его тело — струна. И Питеру словно ни капли не стыдно гнуть ее под разными углами и расщеплять методично, последовательно, по чертовой ниточке.
— Я серьезно: не вздумай не поступить.
— Ты сам себя слышишь?..
Эд смеется хрипло и низко.
Питер цепляет ледяными пальцами его толстый связанный мамой шарф, зарывается одними только подушечками. И вдруг льнет весь, разом, телом к телу. Со стороны выглядит так, будто защищает от ветра.
Питер.
Поборник справедливости и противник промозглых осенних осадков.
Эд невольно утыкается носом в крепкое плечо, а брат уже шепчет — смущенно и терпко, торопливо, сам заходясь от волнения:
— Я тебя побью, если ты не выжмешь из экзаменов максимум и не попадешь в мой универ. Понимаешь? Если я однажды не встречу тебя там на пороге, то просто свихнусь. Крыша поедет, Эд, веришь или нет. Я без тебя там долго не протяну. Впаду в безумие, правда. А потом приеду сюда и больно, сильно, с жаром тебя отметелю. Веришь? Слово Короля.
Родной голос укачивает, волнует, дерет что-то тонкое внутри. И Эду и страшно, и сладко до ужаса. Кровь кипит, пузырясь. Он впивается руками Питеру в бока и бросает быстрый взгляд— снизу вверх, крайне строго и по-взрослому для своих лет.
— Дурень ты, Верховный. Я же ... препираюсь только для вида.
— Так приедешь?
Эд жмурится, чувствуя, как в пятку ухает, не спросившись, сердце. Он просит — ласково, заискивающе, упоенно. Он — его самый родной человек, его правитель.
П и т е р.
— Приеду.
Пит светлеет лицом.
Девочки со спины гурьбой наваливаются, что-то суматошно и любовно шепча. Старший переключается мигом, улыбается всем, каждого обнимает и за руку — по-джентельменски — прощается с отцом.
— Мелкий, поможешь мне в купе занести чемоданы?
— Конечно, Пит.
(Он его потом, не сдержавшись, зажимает в уборной вагона и долго еще, не отпуская, целует взасос. Разлука — штука сложная, если быть честным.)
— Ты поклянись, что не бросишь.
Эд думает: учебники — скука. Их вовек бы не видеть, их бы сжечь хоть завтра на заднем дворе. Но если уж нужно...
Он протягивает мизинец, деланно кланяясь брату:
— Клянусь.
