В темноте в одиночку

      Когда они прощаются на краю земли, Эдмунд чувствует щемящую грусть. Она засела глубоко внутри, мерзкая и разъедающая сердце; не достать и не выкорчевать. Эдмунд кусает губы, пробуя с ней бороться, но у грусти низкие методы — сбить дыхание, застучать в виске натянутой до предела жилкой, — так что бой определенно не за ним.       Каспиан протягивает к нему руки, мажет пальцами по запястью, пока Люси и Юстэс говорят с Асланом. Он сам похож на высушенного болью человека, и отражение страданий, которое скользит в каждом его жесте, в каждой черточке, мешает Эдмунду думать. Неужели Каспиану горько в той же мере, в той же степени?       Каспиан произносит:       — Я хочу, чтобы ты знал, — у него тонкие губы, нижняя робко дрожит, и сейчас Эдмунд видит перед собой не мудрого короля, а испуганного грядущим мальчишку.       Осознание режет вскользь вены, и нутро затапливает сожалением. Хотя, казалось бы, разве можно чувствовать себя еще хуже?       Каспиан медлит — и Эд кивает, будто бы осторожно подначивая. Ну же, давай. Нам стоит расставить последние точки над i перед расставанием.       Тем, которое уже на всю оставшуюся жизнь.       — Я всегда думал о тебе как о моем брате.       Каспиан прячет глаза, и всякий его вздох выдает обиду и печаль. Но Эдмунд делает шаг к нему навстречу, думая про себя "прошу, посмотри. посмотри на меня. пожалуйста", — и Кас находит в себе силы на короткий взгляд. Полный отчаяния и безнадеги, но все же открытый и честный.       Им тяжело прощаться. С тех самых пор, как впервые столкнулись нос к носу посреди нарнийского леса, все встало само по себе на свои места, сошлось в единую картинку. Они — два кусочка одной мозаики. И им бы рядом быть, но.       Но Каспиана ждут корона и народ, Эда — дождливый военный Лондон. Мозаике не стать целой, увы.       Эдмунд сам подает королю ладонь. Они крепко жмут руки, а вокруг — звенящая тишина, давящая на барабанные перепонки, и кажется даже, что никого-никого больше не существует в этом мире. Кроме них и, конечно, горя.       — Прощай, брат.       — Прощай, брат.       Это больно — уходить, оставляя за порогом в волшебную страну частицу души, все самое светлое и самое лучшее, что только в тебе находилось. Это очень горько — слышать слова, на которые больше не сможешь ответить.       Это страшно — понимать, что не существует возврата и что отрадой твоей остается только память. Память, что подведет через несколько лет и закрасит или сотрет милые сердцу картинки.       Эдмунд, вступая в водяной вихрь, силится не оборачиваться. Увидеть вновь — теперь уже точно в последний раз — кажется ему свыше его сил. Зачем наживую рвать сердце? Зачем мучить себя?       Но не увидеть — ужаснее. И за миг до неизбежного Эд все же бросает взгляд через плечо, чтобы обжечься о холодный антрацитовый блеск родных глаз.

***

      Лондон качает макушками мокрых деревьев, ластится к ноге проливными дождями, забирается за воротник худого пальто. Серое небо тяжелым камнем ложится на плечи, и думать о нем, когда перед внутренним взором еще простирается чистая и яркая морская гладь, муторно и тошно.       Эдмунд отпинывает прочь попавшийся под ступню камень и безразлично падает на перекореженную скамейку в заброшенном парке. В военные годы сложно следить за благоустройством, но Эд не уверен, что среди ухоженных аллей ему дышалось бы проще.       Он закрывает глаза, когда рядом аккуратно присаживается Люси. Сестренка прекрасный эмпат, но Эдмунду сейчас не до разговоров. Его боль — в нем, и там она и должна остаться.       Но Люси молчит, берет его за руку и держит, гладя холодными пальцами сбитые в кровь костяшки. Он снова нарвался где-то в подворотне, просто чтобы хоть на мгновение не размышлять о далеких мирах и об их несносных, прекрасных, удивительных королях.       Люси молчит — и в ее присутствии почему-то становится легче. Эд бурчит себе под нос очередные ругательства, но потом аккуратно припадает головой на острое девчачье плечо.       — Мне кажется, — мягко шепчет она, когда понимает, что он готов ее услышать, — однажды мы вернемся туда. И встретим тех, кто был нам дорог. Бобров, мистера Тумнуса, Маленького Друга и... Каспиана. Он поприветствует тебя как брата, и все вновь будет правильно.       Эдмунд переплетает их пальцы, жмурясь. Промозглый ветер треплет его по плечам и лопаткам, но эта щекотка ничто по сравнению с той, что выпотрошила ему все нервы. Он облизывает пересохшие губы и горько признается:       — О Люси, — сестра ласково убирает пряди волос с его лба, — я не хочу и никогда не хотел быть Каспиану братом.       Всего лишь братом.       Сестра замирает, и Эд ощущает, как кончики ее пальцев слегка дрожат. Секунда на понимание, а после она осторожно заключает его в объятия и греет, греет, уткнувшись носом в шею.       — Думаю, он тоже никогда этого не хотел, Эдмунд.