В темноте в одиночку

      — Береговая Стена нас не спасет.       Эд находит его на рассвете и садится рядом, не спросив разрешения. В Гонконге для них слишком людно, но чувствовать друг друга среди толпы ученых и военных проще простого. Они давно привыкли общаться на куда более тонком уровне.       Питер пинает кусок стены мыском ботинка и осторожно вглядывается в сероватую мглу под ногами. Сектором ниже — огромные неповоротливые егеря, похожие на поколоченные, помятые банки. В сегодняшней реальности им некому залечить поломанный бок; работа по восстановлению громоздких машин трудна и энергозатратна. На нее попросту не хватает времени.       Где-то среди егерей притаился и их Нарниец, здоровый смертоносный детина, в кабине которого они ведут бесконечный бой вот уже несколько лет. Дрифты, нейронные интерфейсы, неон под куполом машины и по ночам. Общие воспоминания — теплые и не очень. Кровь на руках и раздробленные суставы роботизированного защитника.       Война, которой нет конца.       Вот — их нынешняя жизнь.       Жизнь, где не осталось места волшебству или сказке.       Кайдзю приходят вновь и вновь, а людей остается все меньше. Скоро иссякнут последние силы сражаться, и гражданские за Береговой Стеной, оказавшейся на поверку крайне шаткой, примут верную смерть. Гонконг — последний боевой пост. Оплот. Что случится, когда его снесет к чертовой матери? Когда готовых бороться не останется вообще?       — Люси говорит, у ТОК есть идеи, как отправить этих тварей к динозаврам, — говорит Эд, ощущая его упадническое настроение. Он храбрится, хорохорится, как воробей на ветке, и голос звучит преувеличенно бодро. — Она с... э-э-э, Ньютом? и Германном?... вроде так их зовут, да. В общем, они работают над чем-то особенным и надеются разгадать кайдзю в ближайшее время.       Эдмунд кладет на его плечо свою ладонь. Сквозь тонкий хлопок футболки она ощущается невероятно горячей, и ее жар отогревает замерзшее нутро. Но легче отчего-то не становится. Питер хмыкает: мир вокруг — сплошная антиутопия, и быть оптимистом в нем в разы труднее, чем может показаться на первый взгляд.       Эд свободной рукой ударяет ему по ребрам, и это — предупреждающий выстрел. Он никогда не отличался невероятным терпением, его младший брат, но он всегда был достаточно вежлив, чтобы намекнуть, какую черту Питу лучше не переходить.       Питер, потирая место тычка, шипит:       — Больно вообще-то.       — И хорошо, что больно, — Эд осторожно массирует кожу под пальцами, приятно и легко. — Может, придешь в себя. Ты нужен мне завтра не похожим на овощ.       Питер фыркает. Скажет тоже, овощ. Он скорее ярый агрессор, противник любых мер, принимаемых командованием ТОК. И когда только успел таким стать? Был же в детстве мирным мальчишкой, мечтающим о магических королевствах и доблестных поединках.       Доблести в его жизни так и не случилось.       А вот поединков с разными тварями — хоть отбавляй.       Питер сплевывает себе под ноги и поворачивает к брату усталое лицо. Разглядывает с минуту родные черты — за последние пять лет Эд весьма возмужал, даром что еще совсем мальчишка, — и тихо спрашивает:       — Ты же понимаешь, что мы можем умереть завтра? В прошлой схватке с кайдзю пострадал Великодушный, и мы потеряли Каспиана, — его голос срывается на несколько октав и дрожит. — Сью потеряла Каспиана.       Фраза звучит неоконченной, но Питер знает, что Эдмунд поймет, что он на самом деле хочет сказать. Ощутит буквально кожей высеченные в воздухе, но не произнесенные слова: "Сью потеряла Каспиана, и я... я не могу потерять тебя".       Это сильнее, чем обычное братство. Это — помноженные на уйму совместных дрифтов доверие, привязанность, необходимость. Питеру без Эдмунда дышать трудно, и плевать на детские обиды и частые ссоры; они — половинки единого целого. Их нельзя разделить.       И если у Питера отнимут Эда, как у Сьюзен отняли Каса... Он же не справится. Не сможет жить дальше. Даже ради сестер.       Эдмунд тихо вздыхает, удерживая его взгляд своим. Ладонь, греющая плечо, перестает молчаливо делиться лаской, сползает чуть ниже по предплечью, выслеживает ниточки вен, пробираясь к запястью. Эд сжимает его руку своей, крепко, почти до хруста и боли. И аккуратно прижимается лбом ко лбу, беззвучно призывая не закрывать глаз.       — Пилот Певенси, — шепчет он уверенно, в тоне звенит сталь, — отставить страдания. — Питер жмурится, к щеке тут же прижимаются нежным касанием пальцы. Эд зовет его тихо по имени: — Пит, Питер, пойми же: мы нужны людям за стеной. Им кроме нас надежды на спасение не осталось. И я знаю, что тебе страшно до чертиков — поверь, мне тоже. Тоже страшно. За Люси, за Сью, она же вообще на себя не похожа без Каспиана... за тебя. У нас никого кроме друг друга не осталось, но мы не имеем права, слышишь? Не имеем права быть слабыми. В нас верят. Верят. И мы встанем утром, залезем в Нарнийца и выйдем на бой.       Дыхание Эда обжигает губы, он слишком близко, родной и теплый, как маленькая грелка. Питер тянется вслепую, обхватывает острые лопатки и вжимает в себя. Ужас пробирает его тело крупной дрожью, но в объятиях Эдмунда даже смерти до него не добраться, и он дышит. Дышит раз. Дышит два. Заставляет себя глубоко вдыхать и выдыхать медленно, со свистом.       Сосредоточься, солдат.       Успокой расшатавшиеся нервы.       Забей истерику в угол и больше из него не выпускай.       Эд прав: ты не имеешь на это права.       — Ты мне дороже всего на свете, — лопочет Эд, зарываясь пальцами в его волосы: в полуночной тьме его не заботит, могут ли их увидеть. Да и потом, кому какое дело? В двадцать первом столетии у людей есть проблемы и поважнее. — И я боюсь потерять тебя каждый день. Но, пожалуйста, давай будем сильными? Ради всех — гражданских, наших девочек и этого странного маршала. Ради Каспиана. Ради будущего.       Питер утирает непрошеные слезы ладонью и зарывается носом в пахнущую мылом и железом шею. Любовь — вот что зреет у него в грудине и горит огнем, поддерживая жизнь. Вот что он сохранить пытается посреди всего этого жуткого хаоса.       — Я люблю тебя, мелкий. Что бы ни случилось, я люблю тебя.       Эдмунд вместо ответа цепляет зубами нижнюю губу, смешливо фыркает, как котенок, и целует с остринкой и горечью. Он любит тоже и тоже страдает. Но держится ровный, словно стрела на тетиве, всегда готовый сорваться с места в галоп. Первый в любой заварушке. Справедливый до безумия. Абсолютно бесстрашный.       Его, Питера, от макушки до пяток.

***

      Холодный рассвет расцвечивает небо бледными лучами над головой Нарнийца. Они идут по воде синхронно и тяжко. Впереди — разлом и мерзкие инопланетные туши, позади — Гонконг. Ни права на ошибку, ни возможности повернуть время вспять.       Егерь гулко и мощно берет разгон по колено в океане, и кайдзю срываются ему навстречу. За пару секунд до столкновения, пока голова еще не забита схваткой, Питер бросает на Эдмунда короткий взгляд. Кто знает, возможно, он станет последним.       — Я люблю тебя.       Эд болезненно улыбается, одними губами, зеркаля, добавляет:       — Что бы ни случилось, я люблю тебя.       Мир вокруг них вспыхивает всеми оттенками света. Егерь дерется. Сердце Пита пропускает удар.