В темноте в одиночку

      — Черт побери, — говорит Эдмунд, когда впервые видит фотографии, — что он вообще делает в твоей фотопленке, Лу?       Люси лишь загадочно улыбается. Потом, правда, пускается в пространственные рассуждения: и что он их брат, и что он заметно поумнел, когда вырос, и что из него выходит неплохая модель. Эдмунд ее не особо слушает; чуть кривоватая (почти юстасовская) улыбка Лу не идет из головы.       В итоге он, конечно, сдается под натиском и признает: фотографии вышли качественные, даже Юстас на них не выглядит отталкивающе.       Люси благодарит его крепкими объятиями, неловко клюет в нос:       — Он интереснее, чем ты можешь себе представить.       Эдмунд фыркает и старательно, с усилием и привычной хрипотцой выговаривает:       — Не хочу представлять.

***

      Через неделю Люси приглашает Юстаса на их пятничное чаепитие. Эдмунд чувствует себя так, будто его предали, но еще хуже становится, когда кузен все-таки объявляется у их дома.       Юстас стоит на пороге, у его кроссовок собралась талая вода, а в руках пирожные и букетик ромашек. Эдмунд рассуждает, как быстро получится запереть перед его носом тяжелую дверь.       Но Юстас понимающе вставляет мысок кроссовка в стык, улыбается криво, почти с опаской.       А потом вдруг выдает:       — Тебе букет или пирожное? — и Эдмунд ловит себя на том, что намного сильнее, чем в детстве, хочет съездить ему по зубам.       Чисто из вредности он забирает и то, и другое. Язвит:       — Видел фотки у Лу. Судя по дате — самый холодный день в этом году. Ты себе мозги не успел отморозить случайно в тоненьких брючках?       Юстас салютует ему отогнутым средним пальцем. Слава богу, Лу суетится на кухне и не видит этот детский сад.

***

      — Уно!       Юстас сияет, как начищенный ботинок, когда кладет карты на стол. Он и Люси в третий раз оставили Эда в дураках, и ему бы по-хорошему сейчас немного взбеситься, разгулять по крови такой нужный азарт. Но Эдмунд лишь подпирает кулаком щеку и смотрит. Смотрит на неожиданно длинные волосы Юстаса, на его брови домиком, на вытянувшееся и обросшее мускулами тело. Даже под аляповатой рубашкой хорошо заметно, как перекатываются под кожей мышцы.       Эдмунд думает: когда успел? Они росли в соседних городах, часто бывали друг у друга в гостях (особенно в то долгое лето, когда родители вместе со старшими уехали в США), собачились во всех подворотнях. Эд видел Юстаса любым и любому ему мог залепить хороший такой подзатыльник. А теперь, наверное, вряд ли дотянется.       Люси заливается хохотом над очередной шуткой. Они с Юстасом на какой-то своей волне и, когда Эд немного ревниво влезает в эфир, таращатся на него одинаково круглыми глазами. Кажется, то, что он еще здесь, становится для них неожиданностью.       — Скажи, — елейно говорит Эдмунд, закидывая руку под голову; ему эта атмосфера душевности и тепла уже немного поперек горла, — а ты все еще мучаешь жуков, Юстас? Как поживают их бедные трупики на булавках?       Лицо кузена бледнеет и покрывается красными пятнами.

***

      — Тебе больше не обязательно с ним драться, — лопочет Люси, обрабатывая его царапины над раковиной. — Можно, например, попробовать дружить.       — Попробовать дружить? — Эдмунд выгибает брови с таким явным сомнением, что сестра закатывает глаза.       — Ну, хотя бы просто нормально общаться. Мы выросли, Эдмунд.       Эд презрительно хмыкает и забирает у нее окровавленную ватку. Кто же знал, что это двухметровая каланча вопьется ему в руку ногтями, как кошка? Это был крайне подлый маневр.       — Еще скажи, что Юстас больше не такой придурок, — криво усмехается он.       На что Люси поднимается с бортика ванны и деловито поправляет волосы, даже не поглядев в его сторону. Приплыли. Обиделась.       — Нет, это не так. Вы оба все еще редкостные придурки.       Уходя, она звонко хлопает дверью.

***

      Люси заводит дружбу с Джил Поул ближе к весне, а следующий самый холодный день в году они встречают уже вчетвером.       Старшие снова тусуются где-то в своей, взрослой, жизни. Эд не жалуется, Эду с его чуть не заваленной сессией и тут хорошо; достаточно редких звонков по Skype, чтобы убедиться, что у Питера и Сью все в порядке.       Люси и Джил красят друг друга ярко-розовыми тенями, а в фотоаппарате младшей Певенси оказывается неожиданно много их общих снимков.       — Прошла твоя эра? — злорадствует Эдмунд, вылавливая Юстаса на кухне. Тот закидывается остатками бутерброда и чаем; из раскрытого рюкзака торчит уголок коробки "Уно". — Обидно, не правда ли? Может, запишешь это?.. Как-то так: "дорогой дневник, сегодня моя дорогая кузина не позвала меня на съемку, и я вновь чувствую себя бесполезным"?       Юстас поводит плечами с таким видом, будто знает в разы больше Эда, и в противовес всему выглядит очень довольным. Эдмунд чувствует, как начинает заводиться.       — Умерь пыл, дорогуша, — говорит Юстас и кивает сам себе. — И еще, пожалуйста, зависть свою необъемную умерь. Ничего-то ты не замечаешь. Дубина.       Пальцы жжет желанием окунуть юстасовскую гадкую рожу куда-нибудь в большой тазик с водой. Эд сжимает руки в кулаки только чтобы побороть это рвение. Он, в конце концов, все еще его брат. Пускай и двоюродный. Пускай и вредный до чертиков.       Он все еще его брат.       Юстас плещет кипятка в кружку под хрустальный девичий смех из гостиной и — неожиданно — протягивает ему. Когда Эдмунд забирает ее, они соприкасаются пальцами, а еще Эд слышит запах его волос. И это странно, но он различает нотки корицы и мяты.       Вообще-то, он не должен даже задумываться о таком.       — Не подавись, — улыбается Юстас и подхватывает рюкзак.       Эдмунд клянется разнести его в пух и в прах в настольной схватке.

***

      До "Уно" они так и не доходят. Как, впрочем, и до "Монополии". И до той прикольной книги про волшебную страну, в которую можно попасть через шкаф; ее периодически почитывает вслух Люси, но сегодня, видимо, не ее день тоже.       Зато они смотрят невероятно абсурдное французское кино. Эдмунд, как человек, в кармане которого почти лежит диплом адвоката, доказательно напоминает об этом каждые пять минут. Но его, кажется, не слушают: Люси занята коктейлем, Джил — Люси, и только Юстас смотрит на него из-под своих невозможных бровей.       Усмехается так, будто что-то понимает.       Эдмунд, не сдержавшись, показывает ему язык.

***

      — Думаю, одних намеков уже недостаточно, — чуть пьяно смеется Юстас, когда ловит его на пороге в шапке и шарфе, и поднимает омелу над своей головой. — Так понятнее, дурень?       Эдмунд таращится на него так, будто весь мир разом решил сойти с ума. Внутри бурлят ярость, непонимание и — немного — предвкушение. Эд облизывает пересохшие разом губы, чтобы выдать длинное и низкое:       — О не-е-ет.       Юстас пожимает плечами; вся его поза как бы говорит "выкуси".       Эдмунд думает: он так и знал, что с этим Юстасом что-то не так. А еще думает: это крайне плохая идея. Он не маленький мальчик, чтобы вестись на дурацкие провокации. И ему чужда та свобода любви, которую исповедуют французы и которую они порядка трех часов наблюдали на экране.       Ему все это не нужно.       — Я не считаю, что это... — начинает Эдмунд.       И тут же заканчивает, потому что Юстас наклоняется, и свет в прихожей так причудливо золотит его волосы. Где-то продолжает счастливо хихикать Люси, но звук протяженный и долгий, далекий, будто бы доносящийся из-под толщи воды. Эдмунд не уверен, кто из них тонет: весь окружающий мир или он один.       А Юстас улыбается, Юстас качает тяжелым желтым нимбом над головой.       — Хватит вести себя, как лишенный внимания малыш, — шепчет он. — Ты ведь всегда был в центре, скажешь, нет?       Эд хочет возразить: мол, чья б мычала? Но от Юстаса вновь пахнет корицей и мятой, и этот аромат затягивает, притупляет рефлексы. Он тянется вперед и вниз одним слитным движением, и это слишком красиво, слишком манит, вызывает слишком много чувств.       Когда Юстас целует его, Эдмунд уже полностью оглушен.