В темноте в одиночку

      — Ты всегда выбираешь его.       Питеру не нужно говорить громко, чтобы довести до дрожи. Чтобы проехаться себе по больному — вот так легко, не особо напрягаясь.       Эдмунд поднимает глаза; это больше похоже на поспешную капитуляцию, чем на вызов. И это так на него не похоже.       — О чем ты?       Рот Питера кривятся отталкивающе-понимающе: попытка хорошая, но даже такую засчитаешь вряд ли. Они оба прекрасно знают, о ком речь. Они оба прекрасно знают: на словах все так же, как и на деле.       Плохо, что хоть вой.       Эдмунд косится остро, холодно из-под отросшей челки. Щеки бледные, скулы — еще бледней.       — Я тебя не обвиняю, — произносит Питер вдумчиво, взвешенно.       Это и правда так. Он — его — не обвиняет. Не хватает ни желания, ни сил. Питер, в конце концов, старший брат, опора и поддержка. Питер — это принятие и жертвенность, ему еще друзья так говорили. И какой бы путь ни выбрал Эдмунд, он обязан, должен быть на его стороне.       Даже если это так трудно.       Даже если это через себя.       Пальцы Эдмунда скребут подоконник:       — Ты же понимаешь, — голос ломкий, скрипучий; Эд то ли со сна, то ли тонет под гнетом чувств. — Ты и я... мы же не можем.       — А ты и он — вполне, — кивает Питер.       Кивает — и сам себе старается казаться нормальным. Заботливым старшим братом, у которого внутри обычное сердце. Не кровавое месиво. Не раздробленная на миллион осколков душа.       Эдмунд поджимает губы. Упрямец. Глупец. Такой далекий сейчас, что протяни руку — не растопишь. Питер, впрочем, и не пытается.       Питер в курсе: ему не дано.       Питер в курсе: это будет не он.       Обнимать Эдмунда. Держать его за руку. Прижиматься в самую темную ночь. Целовать выпяченные тонкие губы, пробегаться вскользь по узким красивым запястьям. Считывать все до единой улыбки и запоминать, хранить их в себе так долго, так чертовски долго. Чувствовать себя счастливым. Все это будет делать не он.       — Каспиан... он хороший, — Эд почти шепчет; это выстрел на поражение.       Питер прячет лицо. Снова кивает. Заставляет себя дышать.       Давит, вытаскивает будто клещами:       — Конечно, он хороший. Он самый лучший для тебя.       Питер надеется: Эдмунд уйдет, громко хлопнув дверью. Эдмунд забудет, никому и никогда не расскажет, как когда-то давно, еще почти что в детстве, зажимались по углам и вместе пробовали любовь на вкус. Эдмунд будет счастлив — в новых — правильных — отношениях.       А он тут... как-нибудь... не сгниет.       Но Эдмунд кладет на плечо руку с едва слышным:       — Он не будет лучше тебя, — и это коронный в голову. — Прости.       Питер после такого вряд ли себя соберет.