В темноте в одиночку

      Эдмунд ждет, когда их отношения изменятся. Аслан в Нарнии успел намекнуть коротко о том, что Юстас — не совсем уж пропащий человек, да Эд и сам это заметил. Поэтому ему кажется вполне закономерным то, что по возвращению в Англию они смогут взглянуть друг на друга иными глазами.       Но каникулы быстро заканчиваются. Он и Люси прощаются с семьей Юстаса на вокзале, и тот, что странно (или логично), не рискует поднимать взгляд. Эдмунд, впрочем, все равно замечает, что Юстас плачет.       Годы пролетают мимо колеей разъезжей дороги: Эда мотает по стране из города в город, пока он добровольцем не уходит на фронт. Он думает, для семьи это становится ударом — для той, что никогда не посещала или успела позабыть Нарнию. Для тех же, в чьих сердцах продолжает жить волшебная страна, Эд поступает доблестно. Достойно. Честно.       Он уносит с собой тело ребенка и душу коронованного взрослого; на войне они наконец приходят в равновесие. Люси пишет слезные письма, пока Эдмунд на животе проползает по окопам всю окраину Англии, и среди строк он находит успокоение. Он видит и чувствует дом, его тепло, ласку ее горячих ладошек. Люси, несмотря на розовые очки, трезво оценивает обстановку и рвется учиться. Иногда к посланиям прикладывает руку Питер — тогда они становятся больше на четкие указы. С возрастом Эд учится принимать их спокойнее, не как вызов, а как своеобразную заботу.       Письма греют его, зовут домой; он все равно не возвращается. Люси рассказывает, что ухажеров Сью вокруг дома день ото дня все больше, а Питер делает успехи в шифровании. Последнее Эду кажется немного странным: его брат — прямой, как острие меча, учится разгадывать обманные вести, и это далеко не похоже на то, как все делалось в Нарнии.       В ее письмах нет ни слова про Юстаса.       Эд думает, так и должно быть: они были в Нарнии вместе всего раз, и да, Юстас оказался хорошим парнем, и да, они с Лу искренне желали продолжать общение. Но. У Юстаса на плечах всегда была своя голова, полная непонятных мыслей.       Ничего удивительного.       Эдмунд вычеркивает вопросы о Юстасе из черновиков своих писем. Эдмунд мужает в боях. Эдмунд не может отделаться от мысли о том, что все происходящее — неправильно.       Неправильна война, вонь и смерть, окоченевшие лошадиные трупы, пустые обоймы. Неправильно то, что он зеленым юнцом вырвался так далеко от дома. Неправильно то, что спустя огромное количество времени он не может забыть последнее путешествие на Покорителе Зари.       Эдмунд оправдывает себя мечтами, сладкими на вкус. Эдмунд оправдывает себя тем, что ему чуть-чуть за восемнадцать по здешним меркам, а по тамошним он уже, наверное, мог бы похоронить друзей. Эдмунд оправдывает себя давно позабытым чувством единения с родными.       Нарния снится ему в редкие ночи спокойствия.       А потом Эдмунд возвращается. Причины, по которым он вновь видит Лондон, мутные, покрытые туманом, и Эд боится, что это шатко и ненадолго, что впереди еще ждет боль и страх. Но он все равно здесь. Здесь.       На вокзале его встречает Люси и еще — и последнее крайне внезапно — Юстас. Он вырос, заматерел, раздался в плечах. Острые брови все чаще взлетают к затылку. А глаза — глаза прежние. Эдмунд узнает его полностью только благодаря им: бездонно синим, с капелькой знакомой ему обиды на весь мир и непоколебимой уверенностью в себе.       Да. Это Юстас. И он раскрывает объятия навстречу Эду, его затертой и всей в дырках военной форме и первым седым волосам.       Люси радостно визжит, вгрызаясь в их живой людской кокон тоненькими пальчиками. Господи, какой же хорошенькой она успела стать.       — Ты вернулся.       — Не думаю, что надолго.       Юстас смотрит на него поверх головы Люси, и в этом взгляде слишком много всего недосказанного, невыясненного. Эдмунд чувствует слабый укол совести за то, что никогда не спрашивал о нем в своих письмах.

***

      По всем рассказам выходит, что родители Юстаса недавно скончались от болезни, и теперь он живет один в их большом неуютном доме. Учится, работает. Продолжает ковырять жуков. Он даже сводит знакомство с какой-то там Джил, но Люси приезжает к нему на огонек куда чаще, и Юстас вяло отмахивается на выгнутую Эдову бровь.       — Это отношения?       — Брось, это даже не дружба.       Непонятно почему, но после этих слов Эдмунд чувствует странное спокойствие. Юстас, оказывается, сносно готовит, читает интересные книги и вполне способен постоять за их сестру; Эд думает, что никогда еще так в нем не ошибался. Он закусывает какую-то жухлую травинку, вырванную в саду на заднем дворе, и улыбается одними губами, когда Люси в лицах живо описывает влюбленность Питера в какую-то его соседку.       Смеются все вместе. Потом собирают тарелки.       На вечер расходятся по своим старым комнатам; Эдмунд осторожно считает ступени и долго держится за дверной косяк, прежде чем войти. Для него комнатка с выцветшей морской картиной — оконце в прежнюю жизнь. И войти в нее почему-то получается через силу, с трудом.       Он вдруг болезненно осознает, насколько же взрослым, неумолимо взрослым он стал.       Это ощущается как конец мира; Эдмунд долго дышит, как после особенно жестокой бомбежки. Оглаживает пальцами спинку кровати, смешную и давно нерабочую лампу. Свои собственные шрамы: на запястьях, у краешка рта, на коленях. Есть еще на спине, но туда не дотянуться. Война реальная оставила на его теле больше меток, чем любое сражение в Нарнии, и ему гадко и больно за свой образ.       Он чувствует себя изменившимся. Таким, что уже никогда не вернется обратно, не отмотает назад.       Глаза застилают злые слезы, мешающие различить силуэт на пороге.       Когда Эд поднимает глаза, Юстас уже пододвигает стул к кровати и садится ровно напротив.       — Много воды с той поры утекло?       — Много.       Юстас выглядит так, как Эд в людях любит: достойно. Честно. Открыто. Он наконец не прячет собственные кошмары, у него чистый, не замыленный взгляд. И он протягивает руку, когда это так нужно.       Для Эдмунда это все еще странно: до Нарнии он хотел ударить его четко после того, как Юстас открывал рот. Теперь же... теперь он хочет от него помощи. И руку сжимает крепко, сильно, до белых костяшек.       — Твой чай давно остыл, Эдмунд.       Эд ощущает аллегорию так явно, как на войне ощущал постоянный запах гари в воздухе, но не находит в себе сил улыбнуться. Они разменяли жизнь на разные вещи, и каждый рос и забывался как мог. А по итогу они вновь оказались там, где когда-то начинали. И картина с покатыми волнами вновь пялится на них со стены.       Эдмунд рассуждает, что это глупо.       Но Юстас говорит:       — Еще не все потеряно, — и, видит Бог, видит Аслан, он ждал не меньше Эда.       Он работал и старался не меньше Эда. Он исправлялся и пытался стать лучше, как мог. Эдмунд хочет сказать, что в последнем они — мальчики-когда-то-предатели — крайне похожи. Но не может. Давняя тоска и давняя боль сжимают горло ледяной хваткой.       Юстас наклоняется ближе. Осторожно сталкивает их лбами. Шепчет:       — Но, если что, я готов еще подождать.       Его острые брови домиком уходят вверх. И Эд уже заранее догадывается: он будет не он, если сейчас его не обнимет. А о прочем — войне, мирно сопящей за стенкой Люси и их серой, никчемной жизни — они подумают завтра.