Бабочка без крыльев

      Когда Мерида цепляла на волчок свое послание, то не ожидала получить ответ так быстро.       Сворачивать пергамент в тонкую полоску было даже романтично — это напоминало голубиную почту у рыцарей и принцесс. К огромному сожалению Маркл, послание было не принцу, и даже не о любви. Написав о бабочках, она надеялась, что смогла в полной мере передать мистеру Саламандеру свое беспокойство от увиденного, хоть и постаралась ограничиться лишь парой строк из-за страха оказаться навязчивой. Магозоолог — первый и единственный человек, способный пролить свет на многие ее вопросы.       И, действительно, Ньют Саламандер не слукавил — сообщение дошло до него в кратчайшие сроки, и ответ не заставил себя ждать. Мерида получила его прямо за обедом — заколдованный волчок немного побился в оконные рамы Большого зала, влетел в отверстие для почтовых сов жужжащим ураганчиком и приземлился в тарелку с овощами, испугав всех близ сидящих.       Алисандер, сидевший в этот день с подругами, брезгливо отодвинул от себя тарелку и с неудовольствием озвучил:       — Отлично. На сегодня обед для меня окончен.       — Какой же ты все-таки привереда, — тянет Иридесса, по лисьи прищурив свои голубые глаза.       — Ты хотела сказать «взыскательный»?       — Я хотела сказать «нытик», — ухает темноволосая, невозмутимо вытягивая из общей тарелки кукурузный початок.       Мерида не слышала их перепалки. Когда волчок перестал крутиться, ее непослушные пальцы торопливо развернули чуть влажный из-за дождя пергамент, привязанный к деревянному основанию. Глаза жадно пробежали по строчкам, выведенным неровным, размашистым почерком — будто автор писал на ходу или в большой спешке. Каждая кривая буква, каждое неаккуратное пятнышко чернил могли быть важны.

      «Как я и говорил, в окрестностях Хогвартса шелкопрядовые не обитают. Обычные бабочки не собираются в стаи. Мне такой вид незнаком. Также я ни разу не слышал, чтобы насекомые имели привязку к человеческой голове, как пчелы в улье, но при этом исчезали. Подозреваю, что это сглаз, но нельзя исключать связь с видовой группой, которую вы видели в лесу. Попробуйте поймать и отправить мне экземпляр.

В Запретном лесу опасно. Не ходите!»

      Мерида откладывает пергамент на стол и потирает глаза, чувствуя, как под веками пульсирует усталость. Все это уже было — профессора, качающие головами, мадам Аберкромби с ее диагностикой, бесконечные «отклонения от нормы» и «неудачные сглазы». Никто не мог — или не хотел — объяснить природу ее бабочек. Справедливости ради, бабочки у Мериды появились примерно в то же время, что и ее способности, и она всегда считала их всего-навсего очаровательным проявлением неконтролируемых волшебных всплесков. Если между ее «недугом» и лесными обитателями есть какая-то связь, это все сильно усложняет. Мериде не нравилось это внезапное бремя ответственности и необходимость разгадывать загадки; на нее взваливается так много всего, что голова идет кругом.       — Что пишет мистер Саламандер? — спрашивает Алисандер, проследив за девушкой взглядом. Она поднимает глаза и видит, что оба друга замерли в ожидании. Взгляд у юноши был вкрадчивый, но аккуратный. Аббот тоже молчала, ждала, что ответит подруга.       Мерида поджала губы.       — Говорит, чтобы я поймала одну, — и указала себе в голову пальцем.       — Но они же…       — Ага.       В глазах друзей вспыхивает понимание. Ну разумеется, Мерида пыталась их ловить. И Алисандер. И Аббот. Однокурсники. Соседки. И даже Том. Они уворачиваются, а если все таких ловятся — то в ту же секунду, как по щелчку, исчезают из пальцев.       Мерида невесело улыбается — как прозаично! Та стая, что была в лесу, сами садились ей на руки, плечи, волосы. И не пропадали. Выходит, придется еще раз кувыркнуться в болото и отбить себе лоб окончательно.       — Придумаем что-нибудь, — улыбается Иридесса, приобняв Мериду за руку, а Алисандер, сидевший напротив, медленно кивает. Уголки губ дергаются. От того, каким простым и теплым ощущается это прикосновение, Мерида чувствует, как груз на плечах становится чуть легче.       Вскоре обед подошел к концу, и все трое двинулись на урок профессора Скорогляда. Северная башня встретила их спертым воздухом, пропитанным ароматами воска, ладана и чего-то неуловимо древнего. Узкая винтовая лестница, по которой они поднимались, казалась бесконечной.       Мериде нравились эти уроки. Не так страстно, как чары, и не так трепетно, как уход за существами, но каждый раз ею двигало любопытство. В прорицаниях не было четких формул, как в зельеварении, где ее подводило отсутствие таланта, и приходилось работать вдвое усерднее. В хрустальных шарах, картах и чаинках можно было увидеть ответ и без этого.       Профессор Скорогляд восседал в центре зала, как жаба на кувшинке. Его массивная фигура почти сливалась с глубоким креслом из черного дерева, а ярко-зеленая ряса струилась до самого пола. Глаза мужчины были закрыты. Лысая голова, блестящая, как отполированный хрустальный шар, очень смешила вначале года, когда курс только-только начался, но теперь никто и не думал глумиться. До своего преподавательского дебюта Тиресий Скорогляд был одним из самых выдающихся мракоборцев, разработав систему «гуманного допроса» подозреваемых. После историй о том, как он, работая в тандеме с министерскими легилиментами, раскрыл самые запутанные и зловещие дела трех последних десятилетий, никто не смотрел на этого экстравагантного мужчину косо, за редким исключением.       Профессор открыл глаза только после того, как все уселись по своим местам.       — Мои юные провидцы! — его добрый голос напоминал бульканье котла с зельем, — Сегодня мы продолжим практику с хрустальными шарами.       Он обвел класс внимательным взглядом, который странным образом казался одновременно и рассеянным, и проницательным. Удостоверившись, что все заняли свои места и были готовы к началу практики, профессор щелкнул пальцами, и все шары в классе одновременно затуманились, наполнившись клубящимся серебристым дымом.       — Пусть сегодняшние видения будут к вам добры, — добавил Скорогляд уже тише, и с едва уловимой ноткой предостережения. Урок начался.       По мнению Мериды, хрустальные шары невероятно красивы. Еще ей очень интересно вглядываться в силуэты, фигуры и образы, местами возникавшими посреди тумана. Плана урока, как обычно, не было. Им нужно просто смотреть.       На одно мгновение Мерида прикрыла глаза, пытаясь отбросить посторонние мысли. Пальцы обхватили прохладную поверхность хрустального шара, а за окнами, опоясывающими круглый зал, мерно стучал дождь — ритмичный, почти гипнотический. Капли, разбивающиеся о каменные козырьки башни, сливались в монотонный, обволакивающий шум.       В полумраке зала, освещенного лишь дрожащим пламенем свечей, шар перед ней казался крошечной вселенной. Мерида вглядывалась в его молочную дымку, напрягая зрение, но внутри было пусто — лишь плавно перетекающие клубы тумана.       С губ сорвался досадливый вздох. Наверное, это все из-за стресса. А дождь все шел, сердце мерно билось ему в такт, и…       В тот же миг мир взорвался.       За окном грянул гром — оглушительный, будто небо раскололось пополам. Зал вздрогнул, кто-то вскрикнул от испуга, а Мерида увидела. Не шар. Не дымку. Вспышку.       Перед глазами, будто сквозь разорванную завесу, пронеслись образы.

       Открытая дверь. Воют волки, они у нее в голове. Луна. Глаз. Чья-то рука в крови. Это рука Тома. У Тома кровь. Кровь. Том. Том. Том.

Его имя вот-вот разорвет видение, как молния — один миг, и все рассыпется, но уже поздно.

Потому что дверь все еще открыта.

А что-то —

уже вошло.

Вползло.

Под кожу.

Что-то хватает за голову и со всей силы вдавливает вниз. Под ногами ничего не оказалось, и Мериду утянуло на дно. Мир вокруг перекосился — перед глазами застыл узкий туннель, где не было ни звука, ни света, только давящая пустота и толща черной воды.

      — Ты сама впустила.       И вдруг —       вдох.       Резкий, хриплый, с хрустом ломающегося льда. Воздух ворвался в легкие, обжигая, как кипяток. Она закашлялась, согнувшись пополам; пальцы впились в край стола. Слюна, слезы, пот — все смешалось в одном жгучем спазме посреди глотки, будто Мерида висела в петле.       Вокруг стояла тишина.       Профессор Скорогляд замер, его хмурый взгляд пристально изучал студентку. Иридесса, сидящая рядом, схватила ее за руку — пальцы подруги казались ледяными. Перед глазами застыло встревоженное лицо Алисандера.       — Маркл? — его голос донесся будто издалека.       Но Мерида не могла ответить. Не могла отдышаться. В ушах стоял звон, а перед глазами все еще плясали осколки кошмара. Губы дрожали.       — Эй, смотри на меня! — Алисандер резко хлопнул в ладоши перед ее лицом, заставив вздрогнуть. Его обычно спокойный, рассудительный взгляд стал острым, как клинок. Мерида моргнула. Слезы скатились по щекам, оставив горячие дорожки.       — Я… — ее голос прервался, хриплый, будто она кричала часами.       Профессор Скорогляд поднялся со своего кресла, и его массивная фигура отбросила мрачную тень.       — Мисс Маркл, — его голос прокатился по залу, глухой, как далекий гром, — Что вы увидели?       Мерида закрыла глаза. Там, в темноте, снова вспыхнули образы. Она открыла рот, чтобы ответить…       Но вместо слов из горла вырвался тихий, надломленный стон. А за окном снова завыл ветер, будто в ответ.       — Урок окончен.       Ошеломленные студенты поспешили со своих мест, перешептываясь и бросая любопытные взгляды в сторону Мериды. Она сидела, все еще бледная, и ее пальцы продолжали держаться за руки Иридессы. Кто-то, явно со Слизерина, громко и глумливо хмыкнул.       — Мисс Маркл, останьтесь на минуту, — профессор Скорогляд поднял руку, останавливая ее друзей, когда ребята помогли девушке подойти к столу преподавателя, — Остальные — на выход. Подождите ее за дверью.       Иридесса открыла рот, чтобы возразить, но Алисандер схватил пуффендуйку за локоть и потянул за собой. Его взгляд, брошенный через плечо, говорил яснее любых слов.       Дверь закрылась. Тишина. Скорогляд молча налил Мериде чашку чая из пузатого, вечно горячего чайничка — густого, золотистого, с экзотической молочной пенкой и едва уловимым ароматом валерианы и черемицы. Думается, что профессор капнул ей в чашку умиротворяющий бальзам.       — Пейте. Медленно.       Мерида сделала глоток. Теплая сладость растеклась по горлу, смягчая дрожь в руках.       — Что вы увидели? — голос профессора был спокоен. Мерида опустила взгляд на свои ладони, держащих дорогую сервизную чашку.       — Воющих волков. Открытую дверь. Глаз, — голос сорвался, — И кровь.       Профессор задумчиво кивнул, и его вкрадчивые глаза блеснули в свете свечей.       — Вы не сказали всего. Это ваше право.       Мерида поежилась. Ей не хотелось раскрывать слишком многое, и особенно имя человека из ее видения. Профессор откинулся в кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом.       — Толковать видения должен сам прорицатель. Но… — его глаза сузились, — волки воют в полнолуние. И сегодня как раз оно.       Мерида замерла. Чай внезапно показался ей горьким.       — Случайность? — прошептала она.       Скорогляд улыбнулся — недобро, по-старчески, чего раньше за ним никогда не наблюдалось.       — В прорицаниях случайностей не бывает. Только знаки. Полагаю, у вас талант к видениям, но этого недостаточно. Научитесь правильно толковать то, что видите.       — Сэр, мне не понравилось, — честно призналась Меридла, отведя взгляд к свечам над камином.       — В предсказаниях бывает мало хорошего, мисс, — кивает мужчина, — особенно, когда они такие яркие. Пожалуй, вашему «третьему глазу» нужен отдых. До конца следующей недели можете быть свободны от моих занятий.       — Благодарю, сэр, но…       Скорогляд махнул рукой к двери.       — Ваши друзья ждут. И помните — ночь только начинается. Возможно, вы еще успеете к чему-то подготовиться.       Мерида невольно вздрогнула — в голове снова всплыл образ, а вместе с ним и страшная мысль. Алая кровь на бледной коже Реддла, его длинные пальцы, и это леденящее душу чувство…       Том в опасности.       Его нужно найти.       Но тщетные поиски Мериды были обречены с самого начала. Пока она в отчаянии обыскивала замок, Том уже давно ступал по пыльной дороге за пределами Хогвартса. Он исчез еще днем — ловко улизнув с последнего занятия, сразу, как только смог заговорить Слизнорту зубы. Никто не заметил, как его стройная фигура скользнула в потайной проход за статуей. Никто не видел, как Том переступил границы школьных владений ровно в тот момент, когда часы били четыре удара. И никто его не спохватиться, потому что у его товарищей все под контролем.       Ну конечно, никто, кроме одной невыносимой особы.       Пока Мерида в тревоге проверяла библиотеку, заглядывала в пустые классы и искала взглядом его фигуру на ужине, Том был уже далеко. Его черный плащ развевался на ветру, пока он шагал по тропе, ведущей к ближайшему незарегистрированному камину. Оттуда он попадет в одну деревушку близ магловского Литтл-Хэнглтона. В руках юноша держал палочку, защищаясь от дождя заклинанием.       Дорога сжалась под его шагами, мили превратились в ярды, часы — в минуты. Вспышка, малахитовое пламя, четко названный адрес. Еще немного, пока ноги не загудели. И вот он уже здесь.       Тень, отброшенная домом Мраксов, лежала на земле, как грязное пятно. Деревянные стены, когда-то крепкие, теперь походили на сгнившие зубы, торчащие из десен. Сквозь щели в ставнях пробивался тусклый свет, будто дом дышал — тяжело, с предсмертным хрипом, и выплевывал предсмертные клубы дыма из печи. Значит, внутри кто-то был.       Том стоял перед порогом, и пальцы юноши медленно сжались в кулаки. Он не боялся. Но в груди что-то сжималось — не страх, нет, никогда страх — а нечто иное, острое, как лезвие, вонзившееся между ребер.       Том толкнул дверь. Дверь скрипнула на ржавых петлях, словно не желая впускать. Запах плесени, пыли и чего-то кислого ударил в нос.       Реддл прошел внутрь, туда, где горел блеклый свет. В центре комнаты, у угасающего из-за дождя камина, стояло кресло с облезлой обивкой, из которого на Тома настороженно уставился косоглазый мужчина. Его сальные, спутанные волосы, неопрятно свисали на лицо, скрывая черты лица. Раскошенные в стороны глаза уставились на Тома с презрением; мужчина резко встал с места и угрожающе сгорбился. Он потянулся за палочкой, небрежно сунутой в карман фланелевых лохмотьев, но Том его опередил — гордо вскинув подбородок, он направил свою волшебную палочку на незнакомца.       Мужчина — Морфин Мракс. Том навел некоторые справки — глава семейства помер лет так пятнадцать назад. Плевать.       — Что ты тут забыл, шкет? Это частная собственность, — мужчина едва шевелил своими безобразными губами и звучал странно, но почему-то слизеринец все равно его понял. Тома это удивило, хоть виду он не подал.       Юноша окинул взглядом комнату — облупившиеся обои, пустые бутылки, пожелтевшие дырявые шторы. И семейное древо. Огромное, размашистое, с вычурными узорами и именами, выведенными чернилами, которые уже побурели от времени.       — Меня зовут Том. Я бы хотел задать несколько вопросов, — наконец произнес он. Морфин замер. Его руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели, а взгляд переменился. Словно он узнал в Томе кого-то из далекого прошлого.       — Реддл? — он выплюнул слово, будто оно обожгло ему язык, — Откуда у тебя палочка, сукин сын?       Как только слух режет его фамилия, Том думает — в точку. Он пришел по адресу, черт возьми. И все-таки, что имеет в виду Морфин? Юноша угрожающе прищурился, стараясь скрыть свое мимолетное замешательство.       — Она принадлежит мне по праву.       — Что ты несешь? Какое пра…       И тут на незнакомца обрушивается осознание. Верная мысль, похоже, поразила его сильнее, чем угроза от названного гостя. В его глазах вспыхнуло узнавание, и рот скривился, обнажая желтые, редкие зубы. Голос, и без того хриплый, окончательно надорвался, превратившись в болезненный скрежет:       — Так ты ее сын.       — Ее?       — Меропы.       Имя матери прозвучало подобно выстрелу. Том почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Не боль, нет, но нечто холодное, ядовитое. Это было неожиданно. Ну же, Том, ты пришел сюда за ответами. Сохраняй хладнокровие.       — Точно-точно, это ты, ее поганый отпрыск, — продолжил тем временем обезумевший мужчина. С каждым новым словом он все выше и выше вскидывал голову, и очень скоро его голос сорвался на хриплый визг, — Маггловское отродье! Где эта шлюха, твоя мать? Если она еще не сдохла, я ее лично убью! Убью, слышишь?!       Мужчина сделал выпад вперед, и Том сделал предупредительный взмах палочкой — пока без заклятий. Он стоял неподвижно, его глаза потемнели. Как ему на все это реагировать?       — Моя мать мертва, — произнес он холодно, и его голос звучал почти как змеиное шипение, — Кто ты такой, чтобы так о ней говорить?       Мужчина не стал ему отвечать на этот вопрос и вместо этого гадко рассмеялся. И только сейчас Том рассмотрел его. Глубокие морщины лежали у глаз, рта, лоб покрылся сальной гармошкой, а шея — дряблая, почти старческая — выдавала прожитые годы и закравшееся в голову безумие.       — «Как ты смеешь заявляться сюда, грязнокровка?»       На этих словах Том, наконец-то, понял, почему речь незнакомца казалась ему такой странной. И прежде, чем ответить, он проводит языком по обветренным губам. Хищно, почти угрожающе.       — «Не смей произносить это слово в моем присутствии…»       Парселтанг. Мужчина ошарашенно отступает назад. Он не ожидал услышать родную речь.       — «Так значит поганец родился змееустом».       Том не ответил, позволяя глазам, стальным и напряженным, говорить за себя. Эффект был мгновенным. Мужчина тут же опускает подбородок, его плечи поникают, а в глаза закрадывается тень.       — Я Морфин, — пробормотал он, — Морфин Мракс. Последний представитель рода…       — «Кем была Меропа? Почему ты желаешь ей смерти?» — неожиданно для себя спросил Том. Конечно, он не собирался задавать именно этот вопрос, который сорвался с губ сам собой. Морфин Мракс замер на мгновение, его темные глаза сузились, будто он пытался разглядеть в Томе что-то — то ли черты сестры, то ли прореху в его решимости.       — Мы — Мраксы! Единственные потомки самого Салазара Слизерина из ныне живущих, и храним чистоту крови, как и наш предок — Кадм Певерелл! А она, эта сука, связалась с магглом! Опоила зельем, сбежала, раздвинула перед ним ноги, прежде чем магловский выродок выбросил ее на улицу и, выходит, сдохла в нищете, — разразился он, выхаркивая каждое слово так, будто успел подавиться желчью, — Отец вычеркнул шлюху-предательницу из семьи. Навсегда. Я тоже — она мне не сестра, и никогда ею не была.       Том почувствовал, как холодная ярость заструилась по его жилам. Не из-за Меропы — еще минуту назад он не знал ее имени. Другое. Но что?       Том сделал шаг вперед, и тени на стене за его спиной странным образом вытянулись. Его голос звучал неестественно ровно, словно ледяная гладь озера перед бурей:       — Мне нужны имя и место. Где найти этого магла.       Морфин замер, его желтоватые зубы обнажились в подобии ухмылки:       — Зачем тебе, мальчишка? Кому ты нужен, ты…       — Отвечай.       — …грязное отродье? Да тебя…       Прежде чем Морфин успел закончить фразу. Том взмахнул палочкой — быстро, резко, без тени сомнений.       — Экспульсо!       Синяя вспышка ослепила комнату, разорвав пространство между ними оглушительным грохотом. Морфин даже не успел вскрикнуть. Его тело взлетело в воздух и с жутким треском врезалось в стену. С хрипом и почти животным рыком он рухнул на пол, тяжело дыша. Лицо его, и без того безобразное, искривилось от боли и недоумения.       — Да ты… как ты… — Морфин загудел со свистом, подобно чайнику, и предпринял попытку достать из-за пазухи палочку.       Том пресек эту жалкую попытку одним уверенным «экспелиармусом». А затем раздался еще один взрыв. Еще один синий всполох. Еще один удар в стену. На этот раз кость хрустнула явственно, когда на мужчину посыпались горшки со взорванной полки — то было ребро, а может, ключица.       Ярость Тома — ледяная и безмолвная. Она не пылала, не бурлила, не вырывалась наружу криками или искаженной гримасой, но ощутимо оседала в костях. Как холодное осознание, что его существование — это ошибка, что его отец — грязь, и сам он никому не нужен. Совершенно никому. Этим чувством были пропитаны стены Вула, так ощущались односложные разговоры с директором о его «родственниках», и так же — слова «грязная кровь» жгли язык. А Морфин — этот жалкий, ничтожный человек — осмелился напомнить ему об этих чувствах.       Том медленно подошел к согнувшейся фигуре дяди.       — Имя, — повторил он, и в его голосе не осталось ничего человеческого. Только обещание боли. Много боли.       Морфин, сквозь стиснутые зубы, выдавил:       — Т-том Реддл.       Том замер.       Том Реддл.       Его имя.       Его имя.       Он медленно опустил палочку.       Том не кричал. Не рычал. Но сжимал зубы до крови в деснах и чувствовал, как медленно забивается гвоздями его крышка гроба.       — Ты оказался полезен, — пауза, — дядя.       Том развернулся к выходу. Его плащ взметнулся, когда его взгляд еще раз скользнул по фамильному древу, вырезанному на потускневшей дубовой панели. Но прежде, чем он успел покинуть полуразрушенную комнату, брошенный мимолетом взгляд на фамильное древо заставил его остановиться. Затем Реддл подошел к нему. Ближе, еще ближе. Пальцы скользнули по резным буквам, покрытым вековой пылью. «Мраксы» — горделивая надпись вверху, а ниже — ветви рода, переплетенные, как змеи.       И тут он увидел. Пустое место, где должно было быть его имя. Аккуратно выжженная дыра, будто кто-то прижал к дереву раскаленное клеймо. Рядом — едва читаемый обугленный след — «Меропа». И больше ничего. Ни даже намека на то, что он существовал.       Боль пришла неожиданно — острая, глубокая, как нож, воткнутый между ребер. Она пробила все его защиты, все барьеры, которые он годами выстраивал, чтобы никогда не чувствовать этого. Отверженности. Предательства. Одиночества.       Том не дышал. Грудь горела, легкие пытались схватить воздух, но не могли.       Всю свою жизнь Том выстраивал стены — высокие, неприступные, отточенные до лезвийной остроты. Он ковал их из презрения, из холодного расчета, из осознания собственного превосходства. Каждый кирпич в этой крепости был уложен с единственной целью: никогда не чувствовать этого.       Этого — что сейчас разрывало его изнутри, как когти, впивающиеся в плоть.       Ступор. Мгновенный, как казалось Тому, и этого самого мгновения хватило. Из-за спины раздался скрип половицы и хриплый смешок.       Реддл уже оборачивался, палочка вскидывалась для заклинания, когда —       Глухой удар.       В воздухе свистнуло что-то острое, режущее, Том едва успел увернуться. Заклинание чиркнуло по его рукаву, разорвав ткань и оставив на коже рваный рубец. Алый веер брызг расцвел в воздухе, оставив на пыльном полу причудливые кровавые росчерки. Рана была глубокой и зловеще точной. Том от неожиданности глухо вскрикнул. Боль пришла не сразу — сначала лишь ледяное онемение, затем жгучие волны, накатывающие в такт пульсации крови. Палец на палочке дрогнул — одно мгновение, одно простое заклинание, и это дышащее мясо перестанет быть проблемой…       Резкий разворот. Ответное заклинание рванулось к Морфину:       — Петрификус Тоталус!       И тело дяди сковалось, словно превратившись в камень. Его глаза, широко раскрытые, еще полные ненависти, замерли.       Казалось невероятным, что этот жалкий человек оказался так немощен, что не смог выступить против ребенка. Его дыхание хрипело, как дырявые меха, а из уголка рта стекала слюна, смешиваясь с пылью на полу. Даже магия у Морфина была такой же убогой — тощее, слабое заклинание, которое едва смогло оставить царапину.       Том почувствовал внезапное отвращение, как при виде раздавленного насекомого. И эта жалкая пародия на волшебника смело звать себя наследником Салазара Слизерина? Рука почти дернулась. Морфин все еще дышал. И это нужно было исправить, но Том не стал добивать.       Пусть живет. Пусть помнит. Пусть каждое утро просыпается с осознанием того, что ему сохранил жизнь тот, кого он так презирает.       Том вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась.       Пока он добирался до Хогвартса, минуя поля и переселки, каждый шаг отдавался в висках тупой, навязчивой болью; кровь сочилась сквозь пальцы, прижимаемые к груди. Он не мог исцелить себя полностью — не хватало сил. Магия затягивала рану медленно, будто тело сопротивлялось. Раньше с ним такого не случалось. Сквозь зубы вырывались слабые, едва слышимые завывания; Реддл весь дрожал, желая во что бы то ни стало сдержать боль, не дать ей ни малейшего шанса проявиться вовне.       Но ведь такой боли он раньше не испытывал. Ни физической, ни душевной.              Проход Одноглазой ведьмы встретил его холодным сквозняком, шепчущим по камням. Том с трудом пролез в узкий лаз, стиснув зубы, когда рана прижалась к неровной поверхности тоннеля. Каждый метр пути казался пыткой, но он продолжал двигаться вперед, опираясь на стену липкой от крови рукой. В темноте тоннеля время потеряло смысл — минуты растягивались в часы. Иногда ему казалось, Реддл готов поклясться, как кто-то хрипло смеется у него за спиной, но когда он оборачивался, там была только тьма.       — Кто здесь?!       Но ответом ему служила тишина.       Тенью скользнув из-за мраморной спины Одноглазой ведьмы, Том замер, впиваясь взглядом в полумрак коридора, и прислушался. Перевалило за полночь, ему нужно прокрасться до подземелий незамеченным. Лунный свет пробивался сквозь высокие готические окна, и воздух был насыщен ночной прохладой. Ни звука — ни привычного поскрипывания половиц под ногами завхоза Прингла, ни даже шороха мышей за плинтусами. Но Том все же что-то слышал.       Тихий трепет крыльев.       Его взгляд резко метнулся к источнику звука. Над самой землей, в полосе лунного света, порхала знакомая бабочка — ее полупрозрачные крылья отливали мертвенным бледным сиянием. Поворот головы — и он увидел ее. Мерида.       Она сидела, прижавшись спиной к холодному камню постамента, будто пыталась стать его частью. Руки, сжатые в замок на коленях, дрожали от напряжения. Маркл не спала. Зачем-то была здесь. Как-будто ждала.       Мерида действительно ждала. Профессор Скорогляд оказался прав — нужно уметь читать знаки. Глаз — каменной ведьмы, тоннель — проход, полнолуние — сегодня, прямо сейчас, висящее над замком, как огромное, безмолвное око. Она не смогла бы объяснить Иридессе, зачем ей нужно просидеть всю ночь у случайной статуи, поэтому просто исчезла из общежития после отбоя, оставив под одеялом подушки.       Если бы не кровь…       Мысль о ней заставляла ее желудок сжиматься от тревоги. И Тома не было в замке, Мерида знала, потому что искала. Она чувствовала, что что-то не так, чувствовала это каждой клеточкой своего тела. И вот теперь он здесь. Сказать по правде, девушка удивилась не меньше, чем сам Реддл. Мерида не двинулась с места, когда он появился из темноты. Она просто смотрела, впитывая каждую деталь. Ее глаза — огромные и напуганные увиденным, не моргали.       А затем Мерида осмелилась протянуть к нему руку. Наивно, будто в попытке убедиться, что он настоящий.       — Том, — позвала она его по имени, совсем шепотом, но в тишине коридора это прозвучало громче любого крика.       Реддл почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Не боль от ран — что-то глубже. Как тогда, перед семейным древом.       — Что ты здесь делаешь?       Она проигнорировала. Молча поднялась, медленно, будто боялась спугнуть его. Лунный свет заиграл в ее волосах, и Том вдруг с отвращением осознал, что хочет закричать. Закричать, чтобы Маркл ушла. Чтобы не видела его таким.       Почему девчонка здесь? Почему не оставит его в покое? Почему не убежала, не отвернулась, не сделала вид, что не заметила? Почему ее глаза такие честные — без страха, без осуждения, без той гадливой жалости, которую он видел у всех? Почему ее ладонь — такая маленькая, такая хрупкая — кажется единственным якорем в этом внезапно рушащемся мире? Почему он хочет схватить ее за руку?       — Том, что случилось? Твоя рука, она…       Мерида осеклась.       — …я помогу, можно?       И в этот момент что-то в Томе надломилось.       Он вздрогнул, его глаза — всегда такие холодные, такие расчетливые — вспыхнули чем-то диким, неконтролируемым. Мерида даже не успела понять, что происходит, или хотя бы испугаться, как он резко шагнул ей навстречу. Руки Реддла впились в ее локти, сжимая их с такой силой, что кости заныли под давлением. Том не просто держал ее — он цеплялся, как тонущий за последнюю соломинку, запрещая себе кричать, запрещая себе выдать эту слабость всему замку.       Мерида выдохнула. Ступор. Что это? Она трясется?       Нет. Это Том. Его плечи дрожали.       Мелкой, почти незаметной дрожью, но она чувствовала — сквозь ткань пальто, сквозь ледяное напряжение его мышц. Дыхание Реддла было прерывистым, горячим, как у загнанного зверя. А потом — его лицо, прижатое к ее плечу, скрытое в складках ее мантии, чтобы никто не увидел.       Он плакал.       Том Реддл.       Плакал.       Мерида замерла, не дыша, боясь, что любое движение разобьет этот хрупкий миг. Ее руки медленно обняли Тома в ответ, нежно, осторожно, будто он был сделан из стекла, которое вот-вот треснет. Маркл не обращала внимания на то, как ныли локти там, где он с силой сжимал ее в своих ладонях.       — Тш-ш-ш… — звучала она тихо, прямо у уха.       А Том цеплялся за нее все сильнее, будто боялся, что если отпустит — рассыплется в прах. Слезы, горячие, неудержимые, они текли по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки на запыленной коже. Он попытался сдержать их, стиснув зубы до боли, но они продолжали течь.       — Тише, Том…       — Заткнись.       — Дыши.       И Том дышал.       — Дыши, — повторила она.       С его губ всего на одну секунду сорвался звук, похожий на скулеж побитой собаки.       — Я провожу тебя до подземелий, — прошептала Мерида.       Ее пальцы мягко сжали окровавленную мантию, вынуждая Тома аккуратно разжать руки и поддаться этой непрошенной заботе. Их фигуры аккуратно, неуверенно выскользнули из-за статуи.       Маркл шаг за шагом вела его по затемненному коридору. Все в ней — от твердой поступи до крепкой хватки — говорило: «я здесь». Том не знал, как на это реагировать, поэтому позволил себе плыть по течению в руках пуффендуйки.       И тут раздался стук. Тяжелый. Металлический. Неумолимо приближающийся.       Трость мистера Прингла.       Старый завхоз шаркал по камням впереди, за поворотом, напевая под нос что-то бравурное. Еще несколько секунд — и он их увидит.       Мерида резко остановилась, ее глаза метнулись по сторонам. Глухие стены. Ниши со статуями. И вдруг — она появилась.       Дверь Выручай-комнаты.       Она возникла будто из ниоткуда — крепкая, старинная, с позолоченной ручкой, которая слегка поблескивала в тусклом свете факелов.       — Сюда! — Мерида рывком потянула Тома за собой, распахнула дверь — и они ввалились внутрь, едва успев захлопнуть ее за собой, когда тень мистера Прингла мелькнула в конце коридора.       Тишина.       Только их учащенное дыхание.       Комната была точно такой же, какой они ее оставили в последний раз — уютной, тихой, наполненной мягким светом и ароматом старых книг. Диван у камина. Стол, заваленный пергаментами и флаконами с чернилами. Даже карта окрестностей и отмеченный на ней путь до Фелдкрофта, которую Мерида оставила здесь неделю назад, лежала на том же месте, будто время в этой комнате застыло.       Том тихо стоял, прислонившись к стене, и бесцельно смотрел на свою руку.       — Присядь, — мягко попросила Мерида, — Я помогу с рукой.       И Том, к своему собственному удивлению, послушался; его ледяное сердце могло найти передышку только здесь. Реддл уронил себя на диван, его пальцы впились в обивку. Он сидел, откинувшись на спинку. Глаза полуприкрыты, будто дремал. Но напряжение в теле выдавало — пальцы сжаты в кулаки, челюсть напряжена.       — Ты… — начала осторожно Мерида.       «...в порядке?»       — Не надо.       Мерида уже копалась в ящике стола, доставая ножницы и чистый бинт — она знала, что комната поможет и подготовит все заранее.       Когда Мерида подошла, она не спрашивала разрешения. Не ожидала приглашения. Маркл просто опустилась перед ним на колени и потянула руку к разорванному рукаву.       Реддл заметив это из-под приоткрытых век, дернулся — его ладонь хлестнула по ее пальцам с глухим шлепком. Девушка закусила губу, но не отпрянула, лишь вдохнула глубже и повторила попытку:       — Ты должен дать мне обработать рану до конца. Сними пальто.       Том не ответил, но и не сопротивлялся больше — просто сидел, опустив веки, словно все силы, что еще оставались в нем, ушли на то, чтобы сдержаться и не разнести эту комнату в щепки. После паузы, медленной, тяжелой, он стянул с себя испорченное пальто и небрежно сбросил его на пол. Рубашка под ней тоже была разрезана. Мерида аккуратно отогнула ткань, обнажая рану, и тихо пискнула от ужаса.       Режущее заклинание оставило после себя не просто царапину — это был ровный разрез, идущий от запястья почти до локтя, словно кто-то провел по коже лезвием бритвы. Края раны были неестественно ровными, почти чистыми, без рваных концов, как бывает при обычных порезах — но глубина…       Глубина пугала. Если бы заклинание легло чуть иначе, оно могло перерезать сухожилия.       Кровь не текла, пока рука была в покое, но стоило Тому чуть сжать пальцы, как на поверхности проступали алые капли, медленные, упрямые. Объяснить такую рану медсестре будет сложно. Красивая ложь Алисандера о падении с лестницы была хотя бы немного похожей на правду.       Мерида взяла свою палочку, на мгновение задержав дыхание, и прошептала:       — Агуаменти.       Тонкая струйка воды, чистой, прозрачной, будто родниковая, полилась из кончика палочки, омывая рану. Кровь смешалась с водой, розовея, стекая по его коже каплями, которые Мерида тут же вытирала краем чистой ткани. Том не шевелился, старался не дергаться от боли.       Ее пальцы были теплыми, движения — аккуратными и мягкими. Мерида старалась не смотреть ему в глаза и просто делала свое дело. Том смотрел на нее сверху вниз. Его глаза были красными, налившимися кровью. Мерида чувствовала этот взгляд на себе, но не поднимала головы.       — Ты так и не ответила, — его голос был низким, почти беззвучным, — Почему ты пряталась у статуи?       — Я видела тебя в видении на уроке прорицания, — прошептала она.       — Но зачем ты была там?       Вопрос поставил Мериду в тупик. Странно, что Реддл не догадывается. Немного подумав над ответом, девушка выдохнула:       — Я не могла по-другому.       — Глупый поступок.       Ответ Тома не был злым. Не был грубым. Просто пустым, бессильным. Мерида лишь улыбнулась, невесело и мягко, так, что у Тома екнуло сердце.       — Ты ведь не думаешь, что я простил тебе все долги? — вопрос, чтобы убедиться наверняка в ее честности.       Мерида, окутывая руку бинтом, поджала губы.       — Тебе не нужно об этом думать. Я всегда помогу, если у тебя проблемы.       — Мы друг другу никто.       — Неправда. Мы были друзьями в детстве, Том. Единственными друг у друга. Мне это важно.       — Это было давно.       — Не настолько, чтобы я забыла. Если тебе понадобиться помощь, я буду рядом.       — Что, всегда?       — Да.       Одно слово. Честное. Без колебаний.       Слизеринец сидел, ощущая тяжесть этой мысли, как камень на дне реки — холодный, неровный, неумолимый. Она верна. Не из страха, не из глупости, не потому что он заставил или обманул. А просто потому, что она — это она. С того самого дня, когда они впервые заговорили в детстве. И пока Реддл прячет свою истинную сущность за маской идеального ученика, — она никогда не отвернется. Даже когда он этого заслуживал. Даже когда он специально толкал ее прочь, испытывая, ломая эту верность, как ребенок ломает игрушку, чтобы понять, из чего она сделана.       И она все еще здесь.       Как те самые безделушки из его детства — выброшенные кем-то, забытые, никому не нужные, — которые он собирал и прятал в шкафу. Его сокровища. Его тайна. Никто не смел трогать их, смеяться, забирать. Они были его, и только его, даже после того, как Дамблдор велел их вернуть.       Мерида тоже принадлежит ему. Единственной частью мира, который так легко вычеркнул его из собственной истории. Она видела его настоящего — не выдающегося студента, не красивого джентльмена или будущего старосту. Настоящий Реддл был в приюте — угрюмый мальчишка, со злым языком и уроками математики. Он посвящал Мериде почти все свое время. Как он мог забыть?       И теперь, когда все остальные отвергли его, когда даже родная кровь отказалась от Тома, он никому Мериду не отдаст.       Не выпустит. Не позволит никому — ни миру, ни ей самой, ни даже той тьме, что росла в нем с каждым днем, — забрать Маркл. Потому что если она уйдет, последняя нить, связывающая Тома с тем, кем он был до всей этой ярости, до всей этой боли, до осознания, что юноша никому не нужен — оборвется. И он останется совсем один.       — Когда-нибудь ты пожалеешь, что не проигнорировала свое видение.       Пуффендуйка даже не моргнула.       — Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо, что я этого не сделала.       Какая же ты дура, Мерида Маркл. Глупая, слепая, наивная дура.       — Я не буду спрашивать, где ты был, — говорит вкрадчиво, завязывая последний узелок на бинтах. Том ничего не ответил. Тонкие пальцы на мгновение задержались на его руке — теплые, легкие. Где-то в глубине души оба хотели, чтобы это мгновение продлилось чуть дольше.       — Все, — прошептала Маркл, отодвигаясь, — Я могу заштопать рубашку.       Том взглянул на изорванную ткань, испачканную кровью и грязью, и брезгливо сморщился.       — Выброшу, — отрезал он. Мерида кивнула, не настаивая. Она догадывалась — это не про рубашку.       Следуя наитию, девушка вдруг спросила:       — Тебе помочь добраться до подземелья? — и протянула ему руку, наконец взглянув в его красные глаза.       Он смотрел на эту руку и думал, что ненавидит Мериду Маркл.       За то, что она видит.       За то, что осмелилась быть рядом.       За то, что теперь, если он возьмет ее за руку — ему больше никогда не удастся убедить себя, что он ни в ком не нуждается.       И поэтому Том не ответил. Он медленно откинулся на диван, отворачиваясь. Мерида смотрела на его ссутулившуюся фигуру, на напряженные плечи, на пальцы здоровой руки, впившиеся в собственный локоть так сильно, что кожа вокруг побелела. Он не хотел в подземелье. Не хотел, чтобы его видели таким. И она понимала.       Поэтому ничего не сказала. Просто пересела на кушетку напротив, подтянула ноги к себе и устроилась поудобнее, будто собиралась провести здесь всю ночь.       Тишина растянулась между ними, густая и зыбкая, как туман. Внезапно Том заговорил, не поворачивая головы. Голос его звучал приглушенно.       — Что ты почувствовала?       — Когда?       — Когда Розье назвал тебя грязнокровкой.       Мерида замерла, пальцы непроизвольно сжали край мантии. Шея вжалась в плечи, утопая в вороте свитера.       — Сперва — будто облили ледяной водой, — призналась она тихо, — Потом злость, потому что это не важно. Я все равно умнее, чем твой твердолобый приятель.       — И это все?       — Нет.       Она встретила его немой вопрос без страха.       — Потом я подумала, что больше никому не позволю так с собой разговаривать.       Том усмехнулся — коротко, беззвучно; опустил взгляд на свою перебинтованную руку, где сквозь чистую ткань уже проступали алые пятна. Он сжал пальцы, наблюдая, как пятна расширяются, и почувствовал тошнотворное сходство с тем, что происходило у него внутри. Если его кровь действительно грязная, Том сделает все, что угодно, чтобы это исправить. И где-то в глубине, в той части себя, что еще помнила, каково это — быть просто человеком, он знал: Мерида должна быть рядом. Не потому, что она могла что-то изменить, а потому что если кто-то и должен был видеть, как Том разрывается на части — так это Маркл.       Комната тихо гудела уютным теплом, огонь в камине потрескивал, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то на полке тикали часы, отмеряя секунды тишины между ними.       Том не повернулся.       Мерида не заговорила.       Но она осталась.       И он это знал.