Бабочка без крыльев

      Мерида Маркл — невозможная, упертая, склонная к тихим страданиям и столь же тихому сопротивлению. Ее глупость, помноженная на инфантильное нежелание видеть мир таким, каков он есть — слабость, которую она носила как достоинство, будто не догадываясь, что подобные вещи редко вызывают уважение и почти всегда — жалость.       Мерида Маркл — унылая, ищущая похвалы идиотка. Скучное, предсказуемое существо.       Мерида Маркл — наглядный пример немощности, которую так любят оборачивать в тогу добродетели. Ее легко читать и, следовательно, легко контролировать, раз уж в ней может найтись хотя бы капля полезности.       И все же, именно эта Мерида Маркл оказалась ему дорога.       Не вопреки, а как будто благодаря всему перечисленному. Дорога всегда, но каждый раз иначе — словно она менялась, не меняясь, и всякий раз задевала в нем что-то новое, досадное и необъяснимое.       Наверное, поэтому, когда она очнулась спустя добрых полчаса, Том не стал насмехаться. Мерида сидела тихо, с прямой спиной и опущенным взглядом, словно заранее решила ничего не говорить. Он задавал вопросы — много, настойчиво, с нарастающим раздражением, — но не получил ни одного вразумительного ответа. Девчонка молчала, упрямо и бесцветно.       Он мог бы продолжать. И должен был, потому что умел давить — вопросами, паузами, взглядом; был способен вытягивать правду даже из тех, кто клялся, что сказать им нечего, просто потому что все чувствовал, с самого детства. Но сейчас что-то шло не так.       Когда терпение иссякло, Том попытался поймать ее взгляд, наклонившись близко-близко, на уровень ее лица. Мерида не уступила и тут, даже когда распаленное нетерпением дыхание обожгло ее кожу.       Тогда он выпрямился и, сухо бросив, что проводит ее до гостиной, дал понять: разговор окончен, невыносимая ты идиотка. Девушка кивнула — слабо, почти незаметно — и поднялась.       — Пошевеливайся, Маркл.       Весь путь к нижним этажам девушка держалась позади, тихой тенью следуя за ним, и Том, не оборачиваясь, знал: сегодня она так и не скажет ни слова.       Это злило. Не просто раздражало — бесило до глухого напряжения в челюсти. Он знал Мериду слишком хорошо, чтобы принять это молчание за случайность. Девушка всегда с ним разговаривала, всегда. Путалась, сбивалась, плакала, сердилась — и разговаривала.       А Том, который читал мысли людей почти так же легко, как печатный текст, вдруг не смог прочитать вообще ничего. Даже преподаватели пророчили ему занятия с Дамблдором по легилименции — не сейчас, позже, на пятом курсе, — а рядом как на зло шла девчонка, у которой вместо мыслей была тишина. Это было неправильно, чуждо, и требовало исправления, его Маркл не такая, ее даже читать никогда не нужно было, а тут вдруг — нужно.       Тем временем, по дороге на них уже успели обратить внимание.       Кто-то замедлил шаг, кто-то шепнулся, кто-то слишком откровенно задержал взгляд на ее бледном лице, сутуленных плечах, на том, как пуффендуйка держится за перила, словно вот-вот упадет. Том чувствовал эти взгляды спиной, кожей, нервами, потому что сразу за Меридой непрошенные взоры устремлялись на него. Такого холодного, уверенного, тянущего нерадивую дуру за собой, будто заставляя.       «Что это с ней?»       «Может, стоит помочь?»       «Да ну, странная она какая-то…»       Реддла злило, что он не может заставить их отвернуться. Потому что если он это сделает, если вмешается — внимание сместится. А это сулит вопросы. Слухи. Интерес. И все станет только хуже.       Наверное, в такие моменты говорят, что «человек нуждается в человеке».       Кто-то неподалеку театрально охнул. Том резко обернулся.       — На что уставился? — бросил он резко, холодно, так, что голос прорезал пространство, и один из засмотревшихся студентов струхнул, отворачиваясь.       Том не собирался этого делать.       Не собирался останавливаться, не собирался выравниваться с ней, вставая чуть ближе, будто заслоняя. Но все же выровнялся, встал ближе, заслонил. И, осознав это, внутренне одернул себя, но не отстранился.       Когда они спустились к гостиной девчонки, Том остановился у порога, испытывая странное раздражение: будто он привел Мериду не туда. Что с ним ей было бы безопаснее.       — Дальше сама, — сказал он скорее утвердительно, чем спрашивая. Глупо прозвучало, слишком «для галочки», ведь дальше, через бочки, он все равно не смог бы пройти.       Маркл кивнула. Уже почти ушла — и тут вдруг задержалась, словно мысль, от которой она долго отворачивалась, все же догнала. Ее рука коснулась его запястья — неловко, неуверенно, будто она тут же пожалела об этом, но не решилась отпустить.       — Том, — начала Мерида, глядя куда-то ему в грудь, — Спасибо. Я знаю, что… — она запнулась, — что со мной тяжело. И спасибо тебе, без тебя ничего бы не получилось. Я… я правда близка к тому, чтобы сдаться.       — Что? — переспросил Том, не веря своим ушам.       Он посмотрел на нее сверху вниз и увидел: она не играет. Не ищет сочувствия. Просто честна — до опасного предела. Реддлу это не в масть.       — Я не понимаю, что со мной происходит, — тихо сказала она, — Все оказалось сложнее, чем я думала, мне такое не по силам. Я ошиблась. Я зря ищу…       Том задумался. Он привык разбирать людей на части — привычки, страхи, мотивацию. С Меридой это всегда выходило плохо: слишком много в ней было лишнего, неоформленного, не поддающегося схеме. Быть может потому, что он знал ее всю, от начала и до конца?       — Не смей, — произнес Реддл наконец, — Ты не для того столько прошла, чтобы остановиться сейчас. Если бы дело было только в бабочках, я бы давно сказал тебе забыть о них.       Мерида все же подняла взгляд.       — Тогда в чем? — почти шепотом спросила она. Смотрела на него так, будто в Томе сокрыта вся мудрость мира. Под этим взглядом Реддл был до конца откровенен:       — В тебе, — ответил он без колебаний, потому что сам в этом верил.       Зеленые глаза стали шире — растерянные, почти испуганные, красные от слез.       — Я?       — Именно ты, — повторил Том, — Не бабочки особенные, а ты. И ты имеешь право знать правду, которая от тебя скрыта.       Она молчала, будто впитывала его слова, и вдруг вспыхнула чувствами:       — Поклянись, что ты не уйдешь. Что поможешь мне разобраться. Я не справлюсь одна.       Просьба была нелепой. Клятвы — пустая формальность, и Том знал это лучше многих.       Он помедлил — совсем немного.       — Клянусь, — сказал Реддл, — Мы доведем это до конца, вместе.       Он не уточнил, что именно имеет в виду под «концом». И, возможно, именно это сделало клятву честной.       Мерида отпустила его руку, словно убедившись, что этого достаточно. Она глубоко вдохнула и шагнула к двери в гостиную — все еще шатко, но уже решительно.       — Расскажешь, что случилось? — спросил Том сухо.       Он дает ей последний шанс быть с ним честной.       А честной — это вообще про Мериду? Ей вдруг стало невыносимо тошно за себя и то, что ничерта она не добросердечный, верный пуффендуец, раз позволяет себе подобное.       Молчание затянулось.       Реддлу хотелось сказать — почти физически, на кончике языка вертелось банальное «ты можешь мне доверять».       — Не сейчас.       Этого было не достаточно. Том развернулся и ушел.       По пути он поймал себя на мысли, которая ему не понравилась: он хотел, чтобы Маркл не сдавалась не только ради истины, но и потому, что без ее странной, упрямой веры мир снова стал бы слишком простым. В таком мире Тому было бы скучно жить. В мире, где нет Мериды и ее секретов.       Тем временем Маркл зашла в гостиную, сильно опустевшую за время ее отсутствия. Многие уже разошлись по спальням, готовились ко сну.       Иридесса ждала ее у входа в спальню — взбудораженная, слишком собранная для позднего часа и потому сразу выдающая свое беспокойство. Увидев Мериду, она резко выдохнула, словно все то время ее отсутствия не дышала вовсе; и тут же шагнула вперед, обнимая подругу крепко, без осторожности, так, как обнимают не ради утешения, а чтобы убедиться: человек здесь, настоящий, живой.       — Ты меня напугала, — сказала она быстро, — Очень.       Мерида не нашла в себе сил ответить сразу. А Иридесса, не дожидаясь слов, повела ее к кровати и почти усадила, укрывая одеялом с привычной заботливой деловитостью. Рядом мелькнули Эрика и Роберта — обе с одинаково встревоженными лицами, задающими вопросы одновременно и потому ни на что не получающими ответа. Иридесса коротко махнула им рукой, и близняшки, переглянувшись, отступили, решив, что лучше не мешать.       — Не сейчас, — тихо попросила Мерида, наконец подняв взгляд, — Пожалуйста. Я все расскажу, но утром. Я правда не могу сейчас.       Иридесса внимательно посмотрела на нее, будто проверяя не слова, а то, что стоит за ними, и кивнула.       — Хорошо. Утром значит утром.       Мерида откинулась на подушки и некоторое время молчала, собираясь с мыслями.       — Знаешь, — сказала она наконец, — мне кажется, я нашла ответ. На один из своих вопросов. И я… не рада этому. Так бывает? Это нормально — не хотеть знать?       Иридесса задумалась, чуть наклонив голову — жест, в котором всегда было что-то детское и серьезное одновременно.       — Думаю, да, — ответила она спокойно, — Иногда ответы приходят раньше, чем мы готовы. Мои родители всегда говорили, что знание — не всегда утешение. Иногда это просто факт, с которым нужно посидеть рядом, прежде чем он станет понятным. Погладить, как кошечку, и даже если поцарапает…       На этом моменте к ним на постель запрыгнула сонная Глючноглазка. Мерида слабо улыбнулась, коснувшись пушистого животика кошки, которая доверительно легла ей под бок. Беззаботное, глупое, очаровательное создание. Мерида ей даже завидует.       — Останься со мной сегодня, — попросила она после паузы, обращаясь к Аббот.       — Конечно, — без колебаний ответила Иридесса.       Она забралась под одеяло рядом, устроилась ближе, так, чтобы Мерида чувствовала тепло и присутствие. Комната постепенно затихла, дыхание выровнялось, и тревога отступила — не исчезла, но стала терпимой.       У комнат гостиной Пуффендуй была одна удивительная, волшебная особенность — поскольку они располагались под землей, как уютные барсучьи норки, у них не было окон наружу. Вместо лунного света, чтобы дети не боялись темноты, в абажурных люстрах жили светлячки. Они просыпались по ночам, когда студенты выключали светильники, и облепляли собой потолок.       Свет от их брюшек блестел в заплаканных глазах Аббот. Мерида уткнулась лицом к стене, обнимая засопевшую Глючноглазку, а Иридесса долго смотрела ей в затылок, беззвучно роняя слезы на подушку.       В тот самый момент, когда Маркл исчезла в загадочной двери — прямо здесь, в их комнате — Иридесса громко, натужно, беспомощно всхлипнула, но сдержала слезы. Она увидела, что там был Том, и хотя она не знала, что это за загадочное «там», все же догадалась, что это Та-Самая-Выручай-Комната, о которой рассказала Мерида. Если она бросилась туда, значит все в порядке, и «там» она в безопасности.       В безопасности. С Томом Реддлом. Почему у Иридессы такое чувство, что это совершенно не так?       Поэтому ли она плачет? Или потому, что не знает, чем помочь — ни с бабочками, ни с Реддлом, ни с письмами, которые так сильно расстроили Мериду, что она захотела по-настоящему исчезнуть?       Так они и уснули рядом. Каждая со своими мыслями, но уже не в одиночестве.

***

      Разумеется, Том не пошел сразу в гостиную Слизерина.       Ноги сами понесли его в сторону Выручай-комнаты — с той деловой решимостью, с какой он обычно проверял гипотезы, не дающие покоя. Том терпеть не мог оставлять странности без присмотра. Если что-то вело себя иначе, чем должно, значит, это требовало немедленного и тщательного осмотра.       Коридор был пуст. Никаких следов спешки, ни эха шагов, ни ощущения чужого присутствия. Стена — на месте. Дверь — тоже. Самая обычная, даже скучная, если не знать, на что она способна.       Том задержался перед ней дольше, чем собирался.       Он ожидал — и сам не смог бы сказать, чего именно: что дверь исчезнет, как бывало раньше; что появится еще одна, лишняя, ведущая неизвестно куда; или что проход появится внутри, прямо как час назад, и из нее, чего доброго, вывалится очередная неотесанная девчонка с перепуганным лицом и привычкой оказываться не там, где положено.       Ничего.       Выручай-комната вела себя образцово. Внутри — все знакомо, спокойно, почти вызывающе правильно. Ни смещений, ни намеков, ни подвохов. Комната словно говорила: ты все выдумал, тебе показалось.       Том поморщился. Он не любил, когда ему казалось.       В этот момент где-то в глубине замка раздался глухой, протяжный удар колокола — затем второй, третий. Отбой. Звук разлился по коридорам, медленный и неумолимый, как напоминание о порядке, который существовал задолго до них и переживет всех, кто сейчас пытается его понять или сломать.       Том бросил последний, внимательный взгляд на дверь — не хмурый, а скорее запоминающий, — и развернулся.       Малфой стоял у камина, нервно проводя рукой по безупречно зачесанным волосам, и, завидев Тома, будто ухватился за него как за единственную опору в зыбкой ситуации.       — Том, разберись с этим, Мерлина ради, — выдохнул он, понижая голос, — я этого не вынесу.       Это было что-то новенькое. Довести Малфоя до такого состояния мог только кто-то по-настоящему упрямый… или по-настоящему невыносимый-засранец-ловец-слизеринцев.       — …иначе Эстебан вышвырнет Лестрейнджа на дно Черного озера.       Что ж, все встало на свои места. Том едва заметно приподнял бровь. Это совершенно не то, за чем он планировал провести остатки вечера — куда больше ему хотелось провалиться в раздумья о случившемся с Маркл.       — Сомневаюсь, что у него кишка не тонка, — сухо ответил Реддл, — но звучит так, будто стоит вмешаться.       Он двинулся к комнате Абраксаса, откуда доносились голоса. Не крики — нет, до этого еще не дошло, — но в воздухе чувствовалось напряжение, плотное, почти осязаемое, словно перед грозой. Дверь открылась, и Том остановился на пороге, не входя сразу.       Внутри спорили двое.       Лестрейндж стоял у окна, опираясь плечом о подоконник с таким видом, будто происходящее его скорее забавляло, нежели беспокоило. Эстебан, напротив, был напряжен, как струна: челюсть сжата, руки сжаты в кулаки, взгляд острый и темный, полный злости и плохо скрываемой досады, от которой жар поднимался к скулам, окрашивая лицо неровным румянцем.       — И ты называешь это нормальным? — процедил Розье, — Ты вообще понимаешь, что несешь?       — Я называю вещи своими именами, — спокойно отозвался Лестрейндж, — И, если уж на то пошло, я не думал, что тебя так заденет обычное наблюдение.       Том сделал шаг вперед. Половицы едва скрипнули, но оба тут же заметили его присутствие. Лестрейндж повернул голову, кивнув Реддлу почти дружелюбно; Розье же лишь сильнее нахмурился, будто появление еще одного свидетеля делало ситуацию не просто невыносимой, а унизительной.       — Что здесь происходит? — спросил Том ровно, без лишнего нажима, но так, что вопрос не предполагал ухода от ответа.       Несколько секунд они молчали — та пауза, в которой каждый успевает сказать слишком много мысленно и ни слова вслух. Затем Розье резко отвернулся и бросил:       — Спроси у него.       Лестрейндж вздохнул, будто его вынуждали объяснять что-то очевидное.       — Эстебану пришло письмо, — сказал он, — От матери, и оно его о-о-очень взволновало. Выбило из равновесия.       Это многое объясняло — но явно не все.       — И? — подтолкнул Том.       Розье вскинул на него взгляд — острый, почти отчаянный.       — Она хочет, чтобы я уехал во Францию, — выговорил он наконец, — Немедленно. Из-за Грин-де-Вальда и его светского раута. Она считает, что я должен быть рядом в момент триумфа.       В комнате стало тише.       — Твоя мать, — осторожно уточнил Том, — одна из его последовательниц.       — Главная, — поправил Розье с ядовитой гордостью.       Лестрейндж усмехнулся — и именно эта усмешка стала последней каплей.       — Я всего лишь сказал, что подобная преданность выглядит, м-м, безумной, — заметил он, — И давай будем честны, Эстебан, даже в моей семье так о политике не говорят.       Розье рванулся вперед, и, если бы не присутствие Тома и Абраксаса, дело могло закончиться куда хуже. Светловолосый как раз вовремя встал между юношами, положив ладонь на плечо взвинченного Эстебана.       — Не смей, — прошипел он, — Не смей так говорить о ней.       — Фанатичка, — повторил Лестрейндж почти задумчиво, и в этом слове не было злобы — только холодное наблюдение.       — Довольно, — вмешался Том.       Он встал между ними, подле Абраксаса — не демонстративно, но так, что все, кроме Малфоя, невольно отступили на полшага.       Том поймал себя на мысли: давно такого не было. «Такого» — это про едва сдерживаемое желание вцепиться друг другу в глотки. Раньше они держались плотнее. Прикрывали спины без слов, понимали намеки с полувзгляда. Любой конфликт интересов — если он вообще возникал — решался быстро и почти безболезненно.       Наверное, потому что тогда они были детьми, а дети легче прощают и быстрее забывают.       Теперь все стало сложнее. Слишком много амбиций, слишком много фамилий, слишком много идей, которые не помещались в школьные стены. Чего стоил один только Розье с его вагоном придури — хватило бы на весь факультет, а то и на два. И все же Том знал: если он хочет держать их подле себя, если действительно собирается быть тем, за кем пойдут, а не просто самым лучшим среди равных, — ему придется научиться управлять не только ситуациями, но и помогать справляться с эмоциями.       Чертовски тяжелая задача, когда даже собственные эмоции — головоломка. Хорошо хоть, размышлять Том умел лучше, чем чувствовать.       Он медленно перевел взгляд с Розье на Лестрейнджа.       — Бастиан, — сказал Том спокойно, — ты не умеешь извиняться.       Лестрейндж чуть склонил голову, уголок его рта дернулся.       — Рад, что мы понимаем друг друга.       — О, а я не понимаю! — восклицает из другого угла комнаты Эстебан.       — Но, — продолжил Том, не повышая голоса, — ты умеешь выбирать слова. Просто иногда забываешь, что это надо делать по-чаще.       — Возможно, — пожал плечами Лестрейндж, — Я подумаю над этим.       Эстебан шумно выдохнул, словно выпуская пар.       — Отлично, — бросил он зло, — потому что всем и так известно, что Бастиан — говнюк.       — Не отрицаю, — отозвался Лестрейндж с тем же невозмутимым выражением лица и даже слегка приподнял брови, будто удивленно вопрошая — что, только сейчас поняли?             В комнате повисла пауза. Абраксас фыркнул — коротко, почти против воли. Напряжение спало не сразу, но ощутимо: как будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате.       — Отлично, все согласны, — вмешался Малфой, — И этого достаточно, чтобы не устраивать дуэли в моей комнате.       — Нашей комнате, — поправил остывший Эстебан.       — Еще одна такая сцена — и ты живешь в будке домашних эльфов, идиот.       — Вот это уже угроза, — одобрительно кивнул Бастиан, обращаясь к Розье, — А не то, что ты кричал мне в порыве страстей.       Том позволил себе короткую, едва заметную улыбку. Он уже собирался отступить к креслу, когда почувствовал на себе пристальные взгляды.       Абраксас прищурился первым.       — Либо он что-то задумал, либо уже что-то натворил, Том.       Том медленно выдохнул. Не раздраженно — скорее устало. Это было утомительно: быть тем, у кого всегда должен быть ответ, причина, оправдание. Иногда хотелось позволить себе просто молчать — без подтекста.       — Ничего не случилось, — сказал он наконец, — Просто была небольшая склока с Маркл.       Он не стал уточнять. И не потому, что скрывал, — просто не видел смысла раскладывать по полочкам то, что никак не касалось других.       Розье скривился. Его любимая тема, не иначе.       — Зря ты вообще якшаешься с этой идиоткой.       Его тон был привычно резким, почти ленивым — без настоящей злобы; еще немного, и Эстебан отпустит свои детские обиды за зельеварение и неудачу с пикси на берегу озера, но не сегодня. Том отметил это мимоходом.       — Это уже мое личное дело, — спокойно ответил он.       И сам удивился тому, насколько ровно это прозвучало. Ни напряжения, ни желания спорить. Только усталость, глухая, тянущая. Он никому здесь ничего не должен был доказывать, и никогда не должен был.       Розье пожал плечами:       — Как скажешь.       Разговор, казалось, исчерпал себя. Малфой уже потянулся за книгой, Лестрейндж вновь устроился у окна, и комната медленно возвращалась к привычному, почти ленивому ритму их маленькой общины.       И именно тогда Том услышал это.       Сначала — едва различимо. Не звук даже, а ощущение, будто кто-то осторожно коснулся ушей. Затем — шепот, заскользивший по каменным стенам.       — В ЗАМКЕ НЕЗВАННЫЙ ГОС-С-СТЬ, САЛАЗАР…       Том замер — на долю секунды, не больше.       — Я пойду, — произнес он, уже отходя к двери, — Надо подготовиться ко сну.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Обыкновенное явление — беспричинно исчезающий Реддл.       Шепот не прекратился — наоборот, сопровождал, как тень, требуя внимания; и как хорошо, что слизеринец научился жить с ним «душа в душу». Том свернул в гостиную. Гринграсс нашелся быстро — у входа из своей личной спальни старосты, как раз перед тем, как собирался выходить на обход.       — В замке может быть посторонний, — сказал Том без лишних вступлений, — Мне показалось, что я видел кого-то в коридорах.       Он говорил убедительно. Гринграсс нахмурился.       — Реддл? — переспросил он удивленно, будто ожидал увидеть перед собой кого-то другого, — Где видел?       — На втором этаже, — соврал тот. Ткнул пальцем в небо, но точно верил, что голос не лжет.       Староста кивнул, принимая это без лишних расспросов. В Хогвартсе подозрения ценились не меньше, чем доказательства, особенно, если исходили они от Реддла.       — Кому-то еще говорил?       — Нет.       — Хорошо. Я проверю, — сказал Гринграсс, — И предупрежу остальных.       Они разошлись, каждый в свою сторону. Спальня встретила Тома полумраком; кровать Лестрейнджа пустовала — покрывало не тронуто, подушка аккуратно взбита. Том отметил это без всяких чувств: Бастиан нередко возвращался позже положенного, задерживаясь в общей комнате или у кого-нибудь еще — как, вероятно, и сегодня у Малфоя с Розье. Оставалось лишь надеяться, что до утра он сумеет попридержать свой язык за зубами.       Том сел на край своей кровати и прикрыл глаза. Губы дрогнули, и слова сложились сами — тихо, без усилия, на том языке, что не требовал разрешения.       — Что пришло в замок? Где?       Ответом была тишина. Том прислушался внимательнее, почти упрямо, будто одного намерения могло хватить, чтобы вынудить стены говорить. Но голос исчез, будто и не существовал вовсе.       Реддл медленно выдохнул. Чертовщина какая-то.       Он лег, закинув руки за голову, и уставился в темный потолок. Сон не шел, но и тревоги не было — лишь ощущение, что нечто сделало первый шаг, а все остальное пока отложено.       И подумал — мельком, без желания задерживаться на этом, — что надеется: незваный гость не имеет никакого отношения к Мериде и ее срыву. Мысль была сразу же отброшена. Он довел ее до комнат — этого было достаточным с его стороны жестом. Остальное — забота барсучьего факультета, ведь так?       Где-то в глубине замка что-то затаилось. А Том, сам того не желая, уже сделал вид, будто не заметил…

***

      …как и не заметила Иридесса, когда Мерида исчезла из спальни.       Сначала все было слишком правильно, чтобы насторожить. Ровное дыхание рядом, тепло под одеялом, вес чужого плеча — Мерида всегда спала спокойно, и Иридесса знала это, как знала порядок ступенек на лестнице, ведущей в их гостиную. Потому, проснувшись среди ночи, она лишь машинально потянулась ближе, чтобы убедиться, что подруга на месте.       И услышала недовольное шипение Глючноглазки.       В первые секунды ей даже не пришло в голову испугаться. Комната была на месте, кровати близняшек — тоже; Эрика и Роберта спали, тихо, синхронно, как умели только они. Ее собственная постель была пуста. Дверь — приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить сквозняк.       — Мерида?.. — шепотом позвала Иридесса.       Ответа не было.       Она накинула мантию поверх ночной сорочки и вышла в коридор, почти не издавая звука. Идти пришлось недолго: мягкий, живой свет заметался впереди, и Иридесса поняла — гостиную освещает не камин.       Мерида стояла у выхода, босиком на холодном камне, забыв о неудобстве. Перед ней, медленно и торжественно, будто следуя неведомому зову, кружили бабочки. Их крылья излучали свет. Они тянулись к дверям, к темному проему, ведущему прочь из гостиной, прочь от сна и безопасной ночи.       — Что случилось? Почему ты ушла? — сказала Иридесса негромко.       Мерида вздрогнула, обернулась.       — Они хотят мне что-то сказать, — произнесла она так же тихо, — Они не просто летят, а ведут куда-то.       Это было не внезапное мужество и не порыв, как могло показаться со стороны. Напротив — в ту ночь Мерида чувствовала себя опустошенной. Бабочки появились, пока она пыталась уснуть, и даже не выбили ее из колеи, как до этого. Если они приведут куда-то — хорошо. Если исчезнут — тоже. В этом не было храбрости; скорее, отсутствие того внутреннего сопротивления, которое прежде всегда удерживало ее на месте.       Иридесса внимательно посмотрела на крылатых малышей, затем — на подругу. Поджала губы, как делала всегда, когда обдумывала нечто непривычное, но не невозможное. В прошлый раз она отказалась, не пошла в Запретный лес. Сейчас отказ — непозволительная роскошь.       — Тогда мы пойдем за ними, — решила она просто.       Не «ты пойдешь», не «нам нельзя», не «утром». Мы.       Они действовали быстро и слаженно: носки, школьные туфли, палочки — все нашлось без суеты, будто ночь заранее ждала этого. Иридесса первой прошептала заклинание:       — Люмос,— холодный свет разлился перед ними, не спугнув бабочек. Те дрогнули, словно одобряя решение, и медленно двинулись вперед, к выходу из гостиной.       Бабочки, подобно компасу, вели их недолго. От гостиной Пуффендуя до кухонь было рукой подать, и потому Мерида почти сразу поняла, куда они направляются — очень скоро они уперлись в знакомую всем пуффендуйцам картину с грушей.       Гигантская кухня встретила их мягким полумраком и покоем. Домовые эльфы уже отдыхали в своих крошечных домиках, выстроившихся аккуратным рядом в дальней части зала. Над огромными котлами и бочками жизнь, однако, не замирала: бульоны и компоты тихо настаивались, медленно помешиваемые заколдованными поварешками.       Иридесса и Мерида крались вдоль стен, ступая осторожно, почти неслышно. Свет «Люмоса» был приглушен до минимума, чтобы не привлекать внимания.       — И давно они… вот так? — прошептала Иридесса, не сводя глаз с мерцающих крыльев. Мерида помедлила с ответом, будто прислушиваясь не только к подруге, но и к чему-то внутри себя.       — Я не уверена, — призналась она так же шепотом, — Только сегодня об этом подумала.       Они дошли до дальнего конца кухни и остановились. Дальше пути не было: громоздкие ящики с брюквой и кабачками громоздились у стены, образуя плотную, безнадежную преграду.       Иридесса вздохнула.       — Это тупик.       Мерида упрямо смотрела на ящики. В груди поднялось горячее чувство — нет, она не сошла с ума! Бабочки ведут ее!       — Нет, — тихо, но твердо ответила она.       Она шагнула вперед, сжала палочку и решительно ею взмахнула:       — Ревелио.       Воздух дрогнул. Ящики словно потускнели, стали ненастоящими — и в следующее мгновение за ними открылся узкий темный проход, скрытый от глаз и света кухни.       Бабочки вспорхнули, исчезая в глубине тайного хода, будто только этого и ждали.       Проход за ящиками оказался узким и неожиданно знакомым. Каменные стены сходились слишком близко, воздух был прохладным и сухим, а пол — чуть наклонным, как если бы коридор уходил вниз. Он напоминал ход под статуей Горбатой Ведьмы — не точь-в-точь, но по духу: скрытый, старый и явно предназначенный не для праздных прогулок.       Иридесса сделала шаг следом — и тут же замерла, поймав Мериду за рукав.       — Я с тобой, — сказала она быстро, понизив голос до шепота, — конечно, с тобой. Просто… я бы хотела выразить некоторые опасения. Совсем немного. На случай, если ты вдруг не заметила, это выглядит как нечто, что обычно заканчивается плохо.       Мерида обернулась. В свете «Люмоса» ее лицо казалось спокойнее, чем можно было ожидать, — будто решение уже принято, и сомнения остались где-то позади.       Это настолько не соотносилось с ее предшествующим тревожной ночи состоянием, что даже немного пугало. Но Маркл словно растеряла все тормоза и решила идти ва-банк.       — Ага, точно, — ответила она и шагнула дальше, выдергивая рукав из рук подруги.       Иридесса поджала губы       — Хорошо, — пробормотала она себе под нос, — мы просто идем, смотрим и сразу же возвращаемся. Ничего не трогаем, ни с кем не разговариваем, никуда не лезем… все под контролем…       Проход принял их без сопротивления. Камень под ногами был стертым, словно по нему ходили чаще, чем хотелось бы верить. Бабочки не исчезали, освещая путь.       — Все в порядке, — продолжала бормотать Иридесса, — это просто коридор. Коридоры не делают ничего плохого. Люди делают, людей здесь нет. Значит, и тут ничего не случится…       Они шли недолго — шаги ложились ровно, почти мерно, и Иридесса успела насчитать не больше пяти минут, прежде чем проход начал медленно подниматься. Воздух изменился: стал влажнее, холоднее, с привкусом ила и стоячей воды. Камень под ногами сменился чем-то более рыхлым, и впереди показалась темная крышка люка, ловко замаскированная среди песка и камней.       Мерида первой осторожно приподняла ее. Люк поддался без скрипа — слишком легко, будто им пользовались совсем недавно.       — Это очень странно, — булькнула шокированная Иридесса.       Когда они выбрались наружу, то замерли.       Перед ними расстилался берег Черного озера: темный, неподвижный, будто нарочно затаившийся. Вода лежала тяжелым зеркалом, а дальше, у самой кромки тумана, виднелась фигура в мантии. Человек шел прочь — не спеша, уверенно, как тот, кто знает дорогу и не боится быть увиденным.       Иридесса первой опомнилась.       — Гаси, — едва слышно выдохнула она.       Обе почти одновременно погасили «Люмосы», и ночь тут же сомкнулась вокруг. Но бабочки… бабочки по-прежнему светились — мягко, упрямо, предательски.       Не раздумывая, Иридесса рванула к Мериде, накинула ей на голову капюшон школьной мантии и почти силой потянула вниз, к земле, в холодный песок. Они присели, прижались друг к другу, стараясь даже не дышать — это было бы слишком, слишком громко. Свет бабочек потускнел под тканью, но не исчез совсем — лишь стал приглушенным, как тлеющий уголь.       Они смотрели.       Фигура вдалеке продолжала удаляться… затем вдруг остановилась.       Сердце Мериды заколотилось так сильно, что, казалось, этот звук должен был разнестись по всему берегу. У Иридессы перехватило дыхание, и она сжала пальцы подруги до боли. Загадочный человек, кем бы он ни был, им не друг — даже если это такой же студент, подобно Мериде или Тому, ищущий способы выбраться из замка.       Фигура стояла неподвижно. Так, словно в следующее мгновение могла повернуть обратно. А затем — взмыла вверх.       Это произошло так резко, что Мерида не удержалась и ахнула, забыв и про осторожность, и про страх. Темная мантия дернулась, расправилась — и на фоне бледного неба она увидела, как человек полетел без помощи метлы.       — Он… — выдохнула Мерида.       — Он улетел на фестрале, — почти благоговейно и одновременно с удивлением прошептала Иридесса. Мерида непонимающе моргнула.       Фигура быстро уменьшалась, растворяясь в ночи, и вскоре осталась лишь пустота над озером. Девушки осторожно поднялись. Песок осыпался с коленей, холод пробрался под подолы сорочек. Иридесса нервно отряхнула мантию, а потом, не удержавшись, заговорила — сначала шепотом, потом все быстрее, громче, словно слова сами вырывались наружу вместе с адреналином.       — Это точно ненормально! Нам надо обратно, Мерида, срочно!       — Фестрал — это ты о чем? — растерянно промямлила пуффендуйка, игнорируя нарастающую волну паники у подруги. Та отмахнулась, выдохнула пару раз, а затем заговорила:       — Это вид лошадей с крыльями, только похожи они на смерть ходячую. Они приносят несчастья. Их видят только те, кто… — она запнулась, но тут же продолжила, — видел смерть. Их вообще не показывают первокурсникам. Мы должны начать проходить их только позже, намного позже, и то — если профессор сочтет, что класс готов…       Иридесса начала тараторить, как это обычно бывает, если она начинает сильно волноваться. Когда Аббот не услышала от подруги ответа, девушка перевела дыхание и посмотрела на Мериду — широко раскрытыми, возбужденными глазами.       — Это очень, очень не хорошо, тутовка, — добавила она тише, — я не думаю, что это был кто-то из учеников или преподавателей.       Бабочки тем временем снова потянулись вперед — к озеру, к темной полосе воды, туда, где исчезла фигура, а затем рассеялись в воздухе. Поиски были окончены. Они показали все, что хотели.       Мерида стояла несколько мгновений, словно окаменевшая, глядя туда, где только что исчез фестрал. Она провела рукой по волосам, словно пытаясь вернуть контроль над собой, и прикрыла глаза. Аббот подошла к ней и приободряющее положила руку на плечо, как бы слегла обнимая подругу, и продолжила, с другом сдерживая дрожь:       — Мерида, давай-ка возвращаться…       Девушки двинулись обратно, тем же недружелюбным путем.       — Как думаешь, кто это был? — спрашивала, не унимаясь, Аббот.       — Не знаю, — честно ответила девушка. В ее планы, как и планы Иридессы, не входили ночные вылазки, — Наверняка кто-то важный, если бабочки привели нас сюда.       — Да, точно, «важный». Удивительно, что это вообще сработало. Как думаешь, это всегда было так?       — Что именно? — не поняла Мерида.       — Я про путеводные способности твоих бабочек. Странно, не правда ли? Мистер Саламандер, выходит, был прав. Они и впрямь кое-что умеют.       — Да, умеют.       В собственные слова верилось с трудом, но факты были на лицо. Все самое непостижимое в последнее время случалось в удивительном созвучии с полетом этих хрупких созданий. Обнаружить дверь, где ей не следовало быть, — это одно. Совсем другое — отыскать то, что они с Иридессой при всем желании никогда бы не нашли сами.       — Это как-то связано с тем, что ты…ну, прочитала в письмах?       Опять письма. Вспоминать о них не хотелось. Но вопрос был справедливым, так что Мерида ответила:       — Нет, — опять же, честно и не кривя душой.       Внутри у нее было странное, пустое чувство — ни тревоги, ни волнения, ни даже робкой надежды. Вчерашняя паника словно переломила в ней какую-то пружину, и теперь казалось, будто прежняя Мерида закончилась. Если бы не это нелепое открытие — «путеводный дар», как окрестила его Иридесса, — и не жгучее любопытство проверить, действует ли он впрямь, она ни за что не ввязалась бы в это ночное рандеву.       Незнакомец у озера оставил после себя холодный осадок недосказанности. И хотя Мерида не была уверена ни в чем, на краю ее сознания вертелось имя того, кто мог бы пролить свет на эту загадку. Где-то в глубине души зрела тихая, но твердая решимость.       Ведь она выяснила, кому писала ее мать.       Мерида обернулась, бросив взгляд на Иридессу, бредущую следом; потом вспомнила Тома, Алисандра, всех, кто мог бы прийти на помощь. И отчетливо поняла: в последний раз — только в этот и никогда больше — она пойдет одна. Но дала себе слово, что предупредит друзей о своих намерениях. Подобрать бы нужные слова.       — Я узнала, кому писала письма Арманда, — вырвалось у нее внезапно.       Место для откровения было выбрано неудачно, но пока в душе теплился этот порыв, пока были силы и она вновь не расплакалась…       Иридесса слушала. И изумление ее росло с каждым произнесенным Меридой словом.

***

      Утро в Хогвартсе наступило так, будто ночь ничего не значила. Большой зал гудел голосами, звоном приборов, шорохом мантии о камень; солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, делало вид, что мир по-прежнему прост и безопасен.       Мерида нашла Тома сразу.       Он сидел за столом своего факультета, прямой, собранный, отчужденно аккуратный, как всегда. Он почти не ел — скорее рассеянно перекладывал еду, слушая вполуха разговоры вокруг. Именно поэтому Реддл заметил ее еще до того, как она подошла вплотную.       — Том, — тихо сказала Мерида, остановившись рядом, — мне нужно с тобой поговорить. Не здесь.       Том медленно поднял взгляд. Взгляд был холодный, внимательный — и в следующую секунду в нем мелькнуло узнаваемое, раздраженно-скептическое выражение, словно она подтвердила давнее предположение.       Он отложил вилку и с демонстративной медлительностью закатил глаза.       — Ну разумеется, — протянул он, так, чтобы это услышали сидящие рядом, — Теперь ты хочешь со мной разговаривать. Удивительное совпадение. Почти трогательное.       Эстебан гаденько фыркнул, отвернувшись. Абраксас бросил на Тома быстрый, заинтересованный взгляд; Бастиан, не поворачивая головы, криво улыбнулся. И, как это часто бывало, никто не вмешался.       Он поднялся, поправил мантию и, проходя мимо стола, добавил вполголоса — уже скорее для своих:       — Если я не вернусь, считайте это актом добровольного самопожертвования.       Тихий смех прокатился по столу.       Вместо того, чтобы следовать за пуффендуйкой, Том обошел ее и жестом указал Мериде следовать за собой. Они направились к выходу из Зала — туда, где шум быстро растворялся в коридорной тишине, а разговоры переставали быть спектаклем.       — Что ж, — продолжил Том тем же ровным, почти скучающим тоном, — полагаю, мир не рухнет, если я отлучусь на пару минут. Хотя, должен признать, ты выбрала крайне неудачное время: я как раз собирался ничего не делать и никого не спасать.       Мерида, собравшись с духом, перебила его ровный, насмешливый монолог.       — Том.       Они остановились.       — Мне жаль, что вчера ты застал меня в не лучшем состоянии, — начала она, — И за прошлые разговоры тоже. Я понимаю, почему ты был зол. Но сейчас… сейчас я готова сделать шаг. Очень большой и ответственный.       Том молчал, изучая ее лицо. Ленивое раздражение в его глазах поутихло, уступив место холодному, непроницаемому любопытству.       — Я расшифровала письма, — выдохнула Мерида, чувствуя, как с каждым словом с плеч спадает тяжкий груз.       И тут в лице Реддла произошла перемена. На мгновение исчезла маска высокомерной скуки, глаза сузились, в них вспыхнул острый, живой интерес — тот самый, который жил в нем всегда.       — И что же в них было? — спросил он, и голос его потерял напускную небрежность, став тише и быстрее.       Мерида мягко, но решительно подняла руку, словно останавливая поток вопросов, которые она уже видела в его взгляде.       — Там… очень много личного. О семье, о чувствах, о разном, в общем. И было имя. Ответы — настоящие, окончательные ответы — у этого человека, и я собираюсь с ним встретиться.       Том увидел в ее глазах всю решимость, что зрела в ней со вчерашнего вечера.       — Любопытно, — произнес он наконец, и его голос вновь приобрел ровные, почти бесстрастные интонации, — И кто же это?       Том слушал ее с необычайным вниманием, не перебивая ни единым словом или насмешливой репликой. Его проницательный взгляд изучал ее лицо. Когда Мерида закончила, назвав, наконец, то самое имя, в его глазах лишь мелькнула быстрая, острая вспышка понимания, будто сложилась последняя деталь трудной головоломки. Он медленно кивнул.       — Когда вернешься, буду ждать все в мельчайших подробностях, — произнес Реддл, когда девушка наконец закончила говорить.       — Я расскажу тебе, — твердо согласилась она, чувствуя странное облегчение от того, что секрет наконец разделен и с Томом, — И я хочу сказать тебе — спасибо. За вчерашнее, за все. Теперь я точно знаю, что хочу довести все до конца.       — Даже если результат не понравится?       Мерида поджала губы.       — Конечно.       — Так и поступи. Ты знаешь мои условия — я помогу тебе, каким бы ни был ответ.       Мерида кивнула. Пауза затянулась, и на удивление именно Том ее прервал, прямо за мгновение, прежде чем оба решат разойтись.       — Ночью ничего не случилось?       Девушка опешила. Об этом она и не думала рассказывать, а ведь стоило бы. Справедливости ради, то, что они видели с Иридессой, заслуживает внимания преподавателей больше всего остального. Но еще одно дисциплинарное взыскание от старост она не переживет, тем более, что ей совершенно не хотелось подставлять подругу; и каков шанс того, что после доноса Мериды замок начнут проверять? Проход в коридоре Одноглазой ведьмы — единственный способ (хотя, как выяснилось, не единственный) для нее и Тома беспрепятственно выбираться из замка.       — А почему ты спрашиваешь? — сообразила уточнить девушка. Странный, однако же, он задал вопрос.       — Ты явно не договариваешь, — легко выкрутился Реддл, — Значит, что-то произошло после того, как я оставил тебя у вашей норы.              — М-м… — пуффендуйка замялась.       Вот оно — подумал Реддл. То, о чем были его мысли весь прошлый вечер. Мерида не умеет ему врать.       — Маркл? — приходилось напоминать о себе нерадивую девчонку.       — Да-а, — протянула она, отводя взгляд в сторону, — Тут такое дело…       Том выжидающе сложил руки на груди. Девушка мотнула головой и, потянув его за край мантии, увела несопротивляющегося Тома за угол, где совсем никого не было. Наверное, в голове пуффендуйки, тени сводчатых потолков атмосфера казалась располагающей к тому, чтобы посекретничать.       — Слушай, произошло очень много всего за последние сутки, и я, честно говоря, все еще подумываю, что ну их, эти разгадки, — на эмоциях затараторила Маркл, — Но все вот-вот должно прояснится. Мистер Саламандер отправил мне весточку, и я кое-что выяснила. Хотела потом рассказать, в Выручай-комнате, но, наверное, лучше сейчас…       Глубокий вдох, чтобы резко продолжить.       — Бабочки появляются, когда мне нужно что-то найти. Не просто так, а, знаешь, как-будто хотят что-то показать мне. Как компас. Представляешь? Я случайно это заметила. Никогда бы не подумала, если бы не мистер Саламандер.       Ох, Том представляет. Это ведь его идея. Его, и только его — по-настоящему гениальная! Что бы ты, глупая девчонка, без него вообще делала? Это Реддл пробрался в запретную секцию библиотеки, это он нашел старые фолианты и упоминания о Пенелопе Пуффендуй, а затем вложил догадку ей в руки, подписавшись именем Саламандера!       Давным-давно надо было прикинуться этим бесполезным магозоологом, дело бы пошло быстрее!       Огонь и блеск в глазах юноши мог бы сбить Мериду с толку, но она была так увлечена своим рассказом, глядя куда угодно, но не в лицо слизеринца, что ничего не заметила. Желваки на скулах Тома напряглись.       — Вчера они несколько раз указывали мне на дверь Выручай-комнаты. Она появлялась… в неожиданных местах если ты мог заметить. Надо разобраться с этим, но позже. Всего понемножку, не все сразу. Иначе с ума сойти можно, если не уже.       — И впрямь.       При упоминании этой странности пыл Тома чуть поутих.       — Я думаю, это все как-то связано. Но главное — ночью бабочки показали мне еще один проход, внизу, в кухнях. И там был человек. Мы с Иридессой не смогли разглядеть, кто это, но он улетел на фестрале. Мы думаем, что он не из замка.       Когда история Мериды коснулась незнакомца, Том подавил в себе волну триумфа, так некстати нарушенную очередным доказательством его правоты — уже не столь сладким, как до этого. Значит, голос говорил правду. В замке был посторонний. Догадка кольнула мозг.       А что, если это тот же человек, что следил за ними по дороге в Фелдкрофт?       — Будь осторожна.       Вырвалось само собой. И прежде, чем его неправильно поймут, Реддл быстро добавил:       — Мы не знаем, почему твой «компас» вел тебя ночью… за кем-то.       Мерида не различила в его словах неправильного подтекста — слишком волнительно звучал пересказ последних событий. Вслух все происходящее звучало даже более дико, чем было на самом деле.       — Хорошо, — пообещала Мерида.       Прозвенел колокол — завтрак был окончен.       Занятия начались так же неумолимо, как и всегда: движение по коридорам, шелест страниц и шаги, выстраивающиеся в привычный школьный ритм. Хогвартс вновь делал вид, что живет по расписанию, не подозревая — или притворяясь, что не подозревает, — что некоторые из его учеников уже вышли за пределы дозволенного. Мерида шла вместе со всеми, внешне спокойная, собранная, готовая.       В школьной сумке, аккуратно переложенные пергаментом, лежали письма — бережно, почти церемониально сложенные, как нечто хрупкое и опасное одновременно. Уроки тянулись один за другим, и Мерида присутствовала на них так, как присутствуют тени: отвечала, записывала, двигалась вместе со всеми, но мыслями была уже далеко впереди.       Последним занятием стояла травология. Профессор Бири быстро распределил учеников по грядкам, и Мериде с Иридессой досталась одна из дальних — вместе с Малфоем и мальчиком с Равенкло, имя которого Мерида знала, но сейчас не сочла нужным вспоминать. Алисандера отправили в другую группу.       Абраксас был в привычном настроении: иронично-собранный, без особого интереса к заданию, но с врожденным чувством собственного превосходства. Он молча занял свое место, скользнув по Мериде быстрым, оценивающим взглядом — и тут же отвернулся, будто сделав вывод после «этих их разговоров с Реддлом». Равенкловец же, напротив, излишне старательно углубился в инструкции, так что у девушек осталось время отвлечься.       Иридесса склонилась ближе, прикрывая ладонью губы.       — Ты уверена?.. — прошептала она, — Я могу пойти с тобой. Не буду заходить, но могу хотя бы подождать неподалеку.       Мерида покачала головой, не поднимая глаз от растения, которое аккуратно подрезала.       — Нет, — тихо ответила она, — так будет лучше. Разговор предстоит очень личный, мне так будет легче. Все будет нормально. Даже если что-то пойдет не так, как хотелось бы… что ж, до замка я дойду без происшествий, обещаю.       Иридесса поджала губы, кивнула. Она знала этот тон, потому не стала спорить.       Прошло еще несколько минут. Земля осыпалась с корней, кто-то негромко выругался, профессор Бири делал замечания. И тогда Мерида выпрямилась и подняла руку.       — Профессор, — сказала она ровно, — мне нехорошо. Позвольте отлучиться в лазарет.       Бири скучающе окинул ее взглядом — задержалась на лице, кивнула без лишних расспросов.       — Конечно.       Мерида аккуратно положила инструменты, поправила сумку на плече и вышла, не оборачиваясь. Коридоры были почти пусты — занятия шли полным ходом, и Хогвартс на короткое время принадлежал тем, кто умел пользоваться его тайнами. Проход под статуей Горбатой ведьмы принял ее так же легко, как и всегда, словно ждал. Вздох. Шаг туда, откуда обратной дороги уже не существовало.       Дорога до Хогсмида заняла меньше времени, чем ожидалось. Утро было сырым и тихим, деревня — настороженной, будто еще не решила, стоит ли впускать ее в свои дела. Кабанья голова выросла перед ней почти внезапно.       Внутри пахло дымом, кислым элем и чем-то старым, застоявшимся, словно стены помнили слишком многое. Хозяин таверны окликнул ее сразу — недовольно, даже не оборачиваясь полностью.       — Эй. Ты слишком мелкая, чтобы здесь ошиваться.       — Я была здесь вчера днем, — обиженно ответила Мерида.       Он хмыкнул.       — Вот именно.       На этом разговор закончился. Мерида все равно поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, туда, где располагались гостевые комнаты.       Мерида постучала — негромко, но твердо. Дверь открылась почти сразу. Элдред Вейл встретил ее так же, как и в прошлый раз, будто приятно удивлен встрече.       — Ах… мисс Маркл, это снова вы! Проходите. Я как раз собирался заварить чай.       — Благодарю, — ответила Мерида и вошла, не оглядываясь, будто боялась передумать, если задержится на пороге.       На мистера Вейла ей тоже было очень тяжело смотреть.       — Садитесь, пожалуйста. Дорога, должно быть, утомила вас. Нынче ветрено. Какими судьбами?       — Я дошла без труда, — сказала Мерида и опустилась на край стула, выпрямив спину, — Извините за беспокойство, я хотела бы поговорить. Все о том же.       Он усадил девушку за стол, как усаживают гостью, о которой хотят позаботиться: придвинул стул, налил чай, поставил чашку точно перед ней. Пар поднимался тонкой струйкой, наполняя комнату запахом трав. Пальцы Мериды лежали на коленях, сцепленные так крепко, будто она боялась, что они выдадут дрожь раньше, чем она скажет главное.       — Пейте, мисс, пока горячий. Он помогает собраться с мыслями.       Мерида взглянула на чашку — и не притронулась к ней, как и в прошлый раз.       — Мистер Вейл, — произнесла она и сразу подняла взгляд, не оставляя себе пути к отступлению, — вы были со мной не до конца откровенны.       Он замолчал. Удивление мелькнуло на его лице — искреннее, почти обиженное, пока он держал в руках чайник.       — Простите? — переспросил он, медленно поставив его на стол, — Боюсь, я не совсем вас понимаю.       — Вы рассказали мне многое. Почти все. Но не главное.       — Мне искренне жаль, если у вас сложилось такое впечатление, — сказал Элдред после секунды молчания, — Я не имел намерения вводить вас в заблуждение.       — Тогда, возможно, вы объясните это, — произнесла Мерида.       Она достала письма и положила их на стол. Элдред побледнел так резко, словно свет в комнате изменился. Улыбка исчезла, взгляд потяжелел. Маркл сразу это заметила, и оттого ее передернуло.       — Что это? — спросил он, и в его голосе впервые появилась резкая нота. Она говорила о многом; кажется, Мерида угадала. Час от часу не легче.       — Вы знаете, — подсказала девушка.       Он смотрел на конверты несколько долгих мгновений, не прикасаясь к ним.       — Откуда они у вас? — наконец спросил Элдред. Больше не претворяется, будто ничего о них не знает.       — Это уже не так важно, — твердо настояла Мерида, — Важно то, что в них написано.       Мистер Вейл неторопливо сел напротив и сцепил пальцы в замок под подбородком. Девушка напряглась всем телом, заметив наконец, что дышит надрывно, крохотными глотками, а губы дрожат. Вот он — момент откровения. Момент, когда все должно встать на свои места, и Мерида не должна боятся ответов. Она ведь пообещала Тому, что примет любой исход.       — Вы не должны были это читать, — произнес глухо мужчина.       — Но я прочитала, — ответила Маркл.       Вейл выпрямился. Он больше не суетился, не улыбался неловко, не казался человеком, которому приятно общество школьницы с вопросами. Контраст был шокирующим, и девушка начала подозревать неладное. Брови ее опустились, лицо выглядело сконфуженным.       — Интересно, и что же ты узнала? — повторил он медленно.       Вопросы, которые Маркл готовила всю дорогу, рассыпались, словно карточный домик. Теперь спрашивал Элдред.              Мистер Вейл наклонился вперед. Во взгляде его проступило что-то хищное, опасное — такое, от чего руки Мериды невольно опустились вниз, и пальцы с силой сжали край стула.       — Что ты узнала, Мерида? — настойчивее, громче повторил он.       Она вздрогнула от того, как он произнес ее имя. Не «мисс Маркл», а почти угрожающее «Мерида».       Пуфффендуйка протолкнула в горло ком. Мысли, еще вчера разрывавшие ее на части, поднялись разом, без пощады. Она вспомнила письма — аккуратный, почти нежный почерк, осторожные слова, за которыми скрывалась целая жизнь. Не просто благодарность. Не просто дружба. Там было ожидание. Тайное, бережно спрятанное. Арманда писала тому, с кем делят будущее. Тому, о ком говорят «у нас будет ребенок». Тому, кого называют…       Девушка опустила взгляд.       — «Любимый», — выдохнула Мерида, — Так она называла вас в своих письмах.       И в тот миг, когда Маркл обратно подняла на него глаза, ее накрыла тошнота — резкая, ледяная. От лица, которое она увидела.       Это была злость — перекошенная, выпученная, почти уродливая. Та, что слишком долго жила под кожей и теперь, наконец, получила повод выйти наружу.       — И какой же вывод ты сделала, дорогая? — повторил Вейл угрожающе мягко, ласково.       Мерида вдруг ясно поняла: назад дороги нет. Все, что она знала о нем прежде — очаровательная неуклюжесть, джентльменская учтивость, неловкие улыбки — рассыпалось, как пепел. Перед ней сидел другой человек. Или, точнее, тот же самый — но без лживой оболочки.       Она заставила себя вдохнуть.       В голове вспыхнули строки, которые она пыталась забыть со вчерашнего вечера. Не все письма были светлыми. Не все — полными надежды. Были и другие. Сухие, обрывающиеся на полуслове, такие, где почерк матери дрожал.

      «Любимый, то, что ты предлагаешь — безумие. Я сильно за нас переживаю, и за нашу малышку. Это будет девочка. Ты понимаешь? У нас будет девочка. Прошу тебя…»

      И еще — то, от чего у Мериды сжималось горло:

      «Если ты думаешь о ребенке — забудь. Для тебя ее больше не существует…»

      Она подняла глаза.       — Вы знали, — сказала Мерида, и голос ее дрогнул, — что она ждала от вас ребенка. Вы даже пытались найти ее, и…       Она осеклась.       Слова вдруг показались тяжелыми, неправильными — будто она вытаскивала их из грязи голыми руками. Элдред смотрел на нее с неподвижным, почти внимательным интересом, и в этом взгляде не было ни капли раскаяния.       Он медленно наклонился вперед.       — И что дальше, Мерида? — прошипел он тихо, почти с наслаждением.       Она моргнула, растерянно, по-детски. Разве этого было недостаточно? Разве она не сказала все вслух, не разложила правду между ними, как вскрытую рану? Она ждала хоть чего-то — вспышки гнева, оправдания, крика.       Но он смотрел так, будто она была чем-то мелким, неприятным. Нежеланным.       — Вы… — начала она снова, но слова рассыпались.       Вейл едва заметно скривился, словно от дурного запаха.       — Боги, — выдохнул он, — до чего же утомительно.       И именно в этот момент, глядя в его глаза — слишком блестящие, слишком живые, — Мерида вспомнила последнее письмо.

      «Не ищи нас. Прошу, оставь нас в покое. Ты сделал достаточно…»

      Раньше эти строки казались ей прощанием. Горьким, но спокойным. Теперь же, внезапно, они зазвучали иначе. Не как точка — как отчаянная попытка остановить что-то. Кого-то.       Мысль была страшной, почти кощунственной. Но она вцепилась в сознание, не отпуская. А если это был не уход?       Что, если это был крик о помощи?       Тень озарения, слабая, но ясная, мелькнула в ее глазах. И Элдред Вейл, заметив ее, улыбнулся.       — Чем закончилась история любви, Мерида? — спросил он «заботливо», — Ты ведь все прочитала, надеюсь. И обо всем догадалась, не так ли?       Кровь отхлынула от ее лица. Комната вдруг показалась слишком большой и слишком пустой. Она попыталась вдохнуть — и не смогла.       Молчание затянулось.       — Ну же, дорогая, — сказал он, поднимаясь. Стул скрипнул. Он навис над столом, его тень легла на ее руки. Голос стал громче, увереннее, — Что в итоге?       Ответ вертелся на языке. Тот самый ответ, за которым она пришла. Ответ, который означал бы конец.       — Ничем, — наивно выдавила она, захлебываясь слезами, которых и не заметила, — История закончилась ничем…       Она подняла на него взгляд — полный боли, страха, детского отчаяния. И увидела в ответ только зло.       В этот миг ей вдруг стало мучительно ясно: она ошиблась.       — А вот и нет. И ты это знаешь.       Элдред вдруг посмотрел куда-то поверх ее головы и, не стирая с лица кривой улыбки, кому-то подмигнул.       В следующую секунду мир дернулся.       Что-то сомкнулось на ее шее, прижимая к спинке стула. Ладонь — чужая, сильная — накрыла ей рот, заглушая крик, который так и не успел вырваться. Глухое «Инкарцеро» под ухом, и крепкие путы пришили ее к стулу.       Паника накрыла мгновенно, без предупреждения. Все тело кричало, но звук остался внутри, разрывая грудь. Единственная мысль, бессмысленная и страшно простая, билась в голове: не так. Все должно было быть не так.       Мерида не видела, кто это был.       Она видела только Вейла — спокойного, довольного, будто все наконец встало на свои места.       Мужчина заговорил, обходя стол медленно, почти церемонно, будто читал проповедь. Сделал шаг, затем еще один, его голос звучал теперь отовсюду — со всех сторон сразу.       — Это было очень неосмотрительно со стороны Арманды, — произнес он мягко, — подставлять все так, будто наша дражайшая дочь сгинула без следа. Какая мелодрама. Какая… наивность.       Слова падали на нее, как тяжелые, холодные капли. Каждое — точно в одно и то же место, где уже болело. Имя матери прозвучало так, будто его вывернули наизнанку.       Мерида вдруг отчаянно захотела, чтобы кто-то оказался рядом. Иридесса. Алисандер. Или Том. Кто угодно. Она ведь обещала… обещала ему быть осторожной.       Элдред наклонился так близко, что Мерида чувствовала его дыхание — теплое, вязкое, невыносимо спокойное.       — В конечном итоге мы все равно воссоединились, — продолжал Вейл, — Несомненно, на то была воля божья. Посмотри на себя: жива, здорова. Почти невредима, — он прищурился, — Как же так вышло, что о девочке с такой… удивительной причудой никто нигде не упоминал, м? Я бы нашел тебя раньше.       Его пальцы коснулись ее волос. От этого прикосновения едва не вывернуло; оно было слишком интимным, слишком уверенным. Почему? Почему он думает, что имеет право ее трогать?       Мерида дернулась изо всех сил, но хватка на шее лишь усилилась. Слезы хлынули потоком, зрение расплылось. Вейл, будто не замечая этого, задумчиво, мерзко намотал прядь ее волос на палец.       — Ты так на нее похожа, — сказал он тихо.       Маркл попыталась вывернуться, глухо всхлипнула, но звук утонул в чужой ладони. Вейл вздохнул, словно разочарованный.       — Ах, Мерида, не смотри на меня так, — в его голосе вдруг зазвучала напускная обида, — Я тебя никогда не бросал. Никогда. Это Арманда почему-то решила, будто имеет право забрать то, что принадлежит мне. И тебя тоже — как последний гвоздь в крышку гроба.       Он наклонился ниже, его глаза горели.       — Она посчитала, что твоя жизнь дороже моей. Представляешь? — усмехнулся он, — И, сделав свою маленькую, жалкую пакость, сбежала.       Слова били сильнее, чем хватка на горле.       — Но знай, Мерида, — продолжил он уже почти ласково, — еще не все потеряно. Раз ты жива… — он улыбнулся, — мы еще можем все исправить. Ты можешь все исправить, доченька.       Он резко схватил чашку со стола.       Мерида не успела ни понять, ни вдохнуть. Горячий чай хлынул ей в рот, обжигая язык, горло, легкие. Она захлебнулась, тело выгнулось, кашель разорвал грудь, но рука лишь сильнее прижала ее голову. Она пыталась закричать — не получилось. Попыталась дотянуться до кармана с палочкой — бесполезно, руки не выкрутить. Чай стекал по подбородку, на мантию, а внутри разливалась слабость — вязкая, теплая, предательская. Комната начала плыть.       — Я думал сделать это позже, — донесся до нее голос Вейла, словно из-под воды, — И не так… настойчиво. Но раз ты узнала все раньше времени, придется действовать решительно.       Он вздохнул.       — Прости меня, Мерида. Мы должны были подружиться. Ты должна была привыкнуть ко мне, прежде чем произойдет счастливое воссоединение семьи. Я бы сам тебе все рассказал, честное слово.       Слова теряли форму, распадались.       — Поздоровайся, к слову, с Рувианом, — добавил он как бы между делом, — Своим старшим братом. Он за тобой присмотрит, когда все документы на перевод в Хогвартс будут готовы. Здорово, не правда ли?       Последнее, что Мерида увидела, прежде чем тело окончательно обмякло, а сознание покинуло ее, — как из-за ее плеча выскользнуло лицо. Омерзительно прекрасное. Почти ангельское.       Голубые глаза Рувиана смотрели на нее с неземным, безумным триумфом — холодным, ясным, куда более страшным, чем взгляд собственного отца.       — Спи, Мерида.

***

      Вечер в библиотеке был из тех, что кажутся вырезанными из другого времени. Тяжелый полумрак между стеллажами, запах пыли и старого пергамента, редкий шорох страниц — все это убаюкивало, настраивало на вдумчивую тишину. Том сидел за дальним столом, за своим излюбленным местом. Здесь удобно было думать. Здесь никто не мешал.       Он открыл дневник.       Запись третья.       Мерида — ключ. Я был прав с самого начала, просто недооценил форму замка.       Перо двигалось плавно, без спешки.       Если бабочки — компас, то они не указывают путь в привычном смысле. Они откликаются не на пространство, а на потребность. Не на место — на необходимость. Они ведут не туда, где спрятано, а туда, где должно быть найдено именно ею. Следовательно, тайна Салазара Слизерина не откроется мне напрямую. Но это и не требуется. Достаточно, чтобы она открылась для нее.       Он приостановился, задумчиво наклонив голову. А может, дело не только в этом?       Возможно, дело в специфической особенности компаса. Тогда нужно выяснить, что именно его вызывает, и на что или кого он откликается. Затем — найти способ заставить Мериду решить головоломку.       Том позволил себе едва заметную усмешку.       Всегда остается долг.              Мерида обещала многое — почти все — в обмен на помощь. Перо замерло. Настало время напомнить ей об обязательствах.       — Том Реддл!       Голос ворвался в его мысли резко, почти грубо, разрезав тишину библиотеки. Том вздрогнул лишь внутренне — внешне он остался абсолютно спокойным. Перо аккуратно легло поперек страницы, дневник был закрыт и отодвинут в сторону с безупречной невозмутимостью.       Сидящий рядом Лестрейндж поднял голову первым. Бастиан окинул взглядом пространство за плечом Тома и лениво усмехнулся.       — Ты весьма популярен среди факультета своей подружки, — протянул он негромко.       Том закатил глаза — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно, — и поднял взгляд.       Перед ним стояла Аббот.       С их последнего разговора тет-а-тет кое-что в ее непрошибаемой уверенности и дурости что-то поменялось. Неуловимо, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза: плечи чуть сведены, руки сцеплены перед собой, взгляд — беспокойный, даже слишком. Выглядело все так, словно Иридесса долго шла к их столу, и все это время пыталась уговорить себя остановиться.       Том смотрел на нее внимательно, молча, и внутренне напрягся. Он уже знал ответ, еще до того, как она открыла рот. Если Аббот пришла к нему — значит, дело может касаться только одного человека.       Мерида.       Первая мысль была резкой: где она? Он не видел ее на ужине. Не видел и ее шумных, всегда где-то рядом болтающихся друзей. Это само по себе было странно, но объяснимо — до тех пор, пока вторая-любимица-профессора-Слизнорта не подошла к нему.       — Кое-что случилось. Я не знаю, как объяснить, но… в общем… — Иридесса запнулась, неловко кашлянула, словно подбирая слова, которые могли бы не звучать как донос.       Она наклонилась ближе, почти шепотом:       — Мерида вернулась, м-м, рассказала радостные новости, и ушла куда-то, — Аббот неопределенно махнула рукой, будто ей был неизвестен ее путь, — Мне кажется, тебе стоит с ней поговорить. Я… — она на секунду замялась, затем посмотрела ему прямо в глаза, — я хочу знать, заметишь ли ты что-то странное. Пожалуйста.       Том не стал задавать ни единого вопроса.       Он просто встал.       Стул мягко скрипнул о каменный пол, вещи остались на столе, вверенные Лестрейнджу, будто потеряли всякую ценность — с собой он взял только дневник. Том прошел мимо Иридессы, даже не взглянув на нее — решение уже было принято, и обсуждать его он не собирался. Он-то, в отличие от Иридессы знал, куда направилась девчонка.       На самом же деле Аббот знала, куда ушла подруга, ведь та сама все рассказала — ей и Алисандеру. Поэтому-то пуффендуйка и пошла к Тому.       Реддл зашагал прочь из библиотеки, и Иридесса дернулась, будто собиралась броситься следом, но ее остановила рука.       Уверенная, но без грубости; почти галантно, и даже изящно. Лестрейндж поднялся со своего места и легко, почти непринужденно перегородил ей путь. Его голос прозвучал певуче, мягко, но с неоспоримой твердостью.       — О, нет-нет, дорогая, — произнес он с ленивой улыбкой, — не мешайся.       Том уже не слышал этого.       Он шел быстро, почти не замечая коридоров, поворотов, лестниц. Все остальное осталось позади — библиотека, взгляды, Лестрейндж с Аббот и весь Хогвартс. В голове билась одна мысль, навязчивая и злая.       Вернулась.       Мерида вернулась — и даже не стала его искать.       Мерида Маркл — невыносимая. Упертая. Невозможная.       Мерида Маркл — ищущая похвалы, бестолковая идиотка…       Заклинание, мантра. Как же он ее терпеть не может.       Но тянется. Тянется. Тянется. Его Мерида должна быть верна окончательно и бесповоротно. Непослушная, дерзкая, бестолковая…       Дверь была на месте — в последнее время это почти приравнивалось к чуду. Том почти вломился внутрь Выручай-комнаты.       И сразу увидел ее.       Мерида стояла у камина. Огонь отбрасывал мягкий свет на ее лицо, делая его странно спокойным, почти мечтательным. В руках она держала лист бумаги — даже издалека было видно, что это не просто записка, а нечто важное, весомое. Документ. Решение. Приговор — возможно, кому-то из них.       Она читала, будто и не заметила, с каким шумом ворвался Реддл.       — Маркл? Уже вернулась? — процедил тот.       Внутри горел пожар. Злость, непонимание, раздражение, ревность. Она пришла к своим бесполезным друзьям, вместо того, чтобы встретиться с ним и все рассказать.       — Все закончилось, Том, — сказала она тихо, почти счастливо, оборачиваясь к нему, — Я нашла ответы.       Она шагнула ближе, отложив бумагу на полку над камином. Смело взяла его за руки — сама, без колебаний, как делала и раньше, например, когда приглашала его на танец. Ладони были горячие, как в детстве; такими она согревала его в морозные вечера.       — Спасибо тебе, — продолжила Маркл, — Без тебя я бы не решилась. Правда. Ты был… самым важным в этой истории.       Том не ответил сразу. Он смотрел на нее сверху вниз, изучая лицо — слишком светлое, слишком умиротворенное. В голове щелкали вопросы, один за другим.       — Закончилось, — повторил он нарочито медленно.       Он мягко высвободил одну руку, но вторую она все еще держала, будто боялась отпустить.       — Ты нашла все? — уточнил Реддл.       Девушка чуть наклонила голову, будто искренне не понимала подвоха.       — Я была права. Я нашла отца, — сказала Мерида, — Это мистер Вейл. Он был так рад, и я тоже. Письма помогли, представляешь? Все оказалось взаправду! Мы… будем оформлять отцовство. Это только первый шаг, — она кивнула на документ, — уведомление для школы. Некоторое время меня не будет. Министерство, бумаги… обычные вещи.       — А бабочки? — спросил он ровно, — Компас.       Он наблюдал внимательно. Очень внимательно. Мерида даже не вздрогнула. Она лишь мягко, ласково покачала головой.       — Это наследственное, — сказала она, — Отец объяснил. Когда я теряюсь и не понимаю, куда идти, бабочки подсказывают — то же самое было у мамы. Он поэтому так и отреагировал. Просто не понимал, что к чему, потому что и сам не знал обо всей их природе до конца. Арманда в своих работах была слишком увлечена магическими насекомыми, что решила сделать их частью себя. Письма все подтвердили.       Она говорила спокойно. Уверенно. Без той ломаной, рваной интонации, с которой еще вчера произносила каждое слово, будто шла по льду.       — А кварц? — продолжил Том, не отводя взгляда, — Почему они обращаются в кварц? И фигура. Незнакомец, к которому они тебя вели. И тебе нужно обсудить это все с магозоологом — быть может, он что-то знает.       Она улыбнулась — чуть печально, будто прощая ему излишнюю дотошность.       — Отец сказал, что это детали, — ответила она, — Мама многое утаила от него, от всех. Они расстались, когда я еще не родилась. Но главное — не в этом. Главное, что теперь все ясно. Я нашла семью, и мне этого достаточно. Я закончила поиски.       Завершено.       Это слово ему не понравилось.       Слишком аккуратное. Слишком неправильное, когда так много пробелов в истории еще не закрылось.       Том чувствовал, как внутри поднимается медленное, холодное раздражение. Подозрение.       Он знал Мериду Маркл. Знал ее тревожную, цепляющуюся натуру. Ее привычку сомневаться, возвращаться, пересматривать, бояться упустить важное, спрашивать у него обо всем на свете. Не может быть, чтобы история вот так закончилась.       Она снова сжала его пальцы.       — Все хорошо, Том, — сказала она тихо, словно успокаивая, — Правда. Мне больше не нужно искать.       Мерида Маркл всегда была в движении — тревожном, болезненном, но живом. Она сомневалась, возвращалась, злилась на себя за собственную слабость. И никогда — никогда — не принимала окончательных решений так легко, после одного-единственного разговора с человеком, которого знает пару дней.       Том вспомнил ночь. Не конкретные события — их было слишком много, слишком хаотичных, — а ощущение того, как Мерида, беспомощная и напуганная, еще вчера бросилась ему в объятия.       Он медленно вдохнул.       Если бы Мерида действительно нашла ответы, она бы пришла к нему с вопросами. С новыми сомнениями. С глупыми, острыми, болезненными «а если». Она бы спорила. Защищалась. Пыталась доказать, что права, и одновременно боялась услышать, что нет. Она бы не стояла у камина, словно у алтаря, читая бумагу, которая обещает порядок.       Мысль пришла как приговор, вынесенный без суда.       И на этот раз девчонку было легко прочитать.       Перед ним стояла не Мерида Маркл.       А если это не Мерида —       значит, ее еще можно найти.