Бабочка без крыльев

      Разумеется, когда Том встретился лицом к лицу с василиском, он немедля, еще до наступления рассвета, собрал своих рыцарей в кузнице. Бастиан, Абраксас, Эстебан — те, кому он доверял больше остальных. Те, кто должны были знать первыми. Он рассказывал о василиске беспокойно, триумфально, будто сам боялся, что эта встреча была всего лишь бредом сумасшедшего, и что ему показалось.       Реддл не уточнил, как именно открыл проход, но поведал, как предстал перед чудовищем, смотрел в его смертоносные глаза и не умер. «Должно быть, это кровь Салазара» — коротко рассудили они.       Абраксас побледнел, едва заметно. Эстебан молчал, сжав челюсти так, что заиграли желваки. Бастиан, как всегда, улыбался своей ленивой, ничего не выражающей улыбкой, но глаза его стали холоднее. Вопросов не задавали. Только когда все было сказано, когда пламя в кузнице догорело почти до углей и леденящее осознание проникло под кожу, Абраксас произнес негромко:       — И что, в замке действительно спрятан…василиск? Черт возьми.       — Верный слуга Слизерина, — подтвердил Том, и в голосе его не дрогнуло ни одной ноты.       Но больше всего, пожалуй, его товарищей обеспокоило другое. Ведь Том рассказал и о своем обещании чудовищу. Очистить школу.       — Меня сейчас вывернет, — по-злому выплюнул Эстебан. Он сидел в кресле напротив Реддла, сложив руки на груди и опустив подбородок вниз. Казалось, ему некомфортно было находиться даже в собственном теле, — Это же бред какой-то… что, Реддл, собрался вычищать школу от грязнокровок? Мы теперь клуб убийств по вторникам? Забой во имя Грин-де-Вальда?       — Тише, Эстебан, — окликает его наименее взбудораженный новостью Бастиан.       — Что — «тише», а? — срывается Розье, сокрушительно накрывая голову ввспотевшими ладонями, — У нас были планы! В них не вписывалась смертоносная гадина из подземелий с желанием устроить геноцид! Черт!       — Я разберусь, — вздыхает Том, прикрывая глаза. В кои-то раз за последний, может быть, месяц, он перестает делать вид, что у него все под контролем, и выглядит уставшим, — пока не знаю как, но вопрос с василиском будет решен.       — Ты слишком сильно веришь в себя, — неутешительно подмечает Малфой, откинувшись на спинку кожаного дивана, — если тебя не убил взгляд — то огромная пасть точно сможет.       — Полагаю, наш прекрасный принц хочет сказать, — чуть с издевкой, доброжелательно тянет Бастиан, уставившись в потолок, — что один ты не разберешься.       — Ох, правда? — брезгливо, но беззлобно морщится Том, — Есть идеи?       — Хорошо, что ты спросил, — бурчит дальше Эстебан, — Предлагаю немедленно сообщить об этом кому бы то ни было.       — Что?       — Что слышал. Василиск, мать его дери, Реддл! Это тебе не ручной окками!       У Эстебана, кажется, начинал закипать котел. Малфой, что сидел рядом, с недоверием на него поглядывал, и выглядел крайне удивленным.       — Ты что, шутишь?       — А похоже?       — Эстебан, соберись. Ты представляешь, что значит иметь в своем расположении настоящего василиска? Да весь мир должен пасть ниц…       — Ценой парочки-тройки дохлых маглоотродьев? Окстись, Абраксас, я не хочу в Азкабан!       — Никто не собирается в Азкабан, — раздраженно зашипел Том, встав со своего кресла, — Василиск послушен и терпелив. Когда я стану директором, то закрою школу для грязнокровок.       Повисла пауза, во время которой все, включая Лестрейнджа, несколько озадаченно вцепились взглядами в своего негласного лидера. Эстебан отодрал ладони от разболевшейся головы и неверяще присвистнул.       — Директор Реддл, да? Что, профессор — уже не твой уровень?       — Я должен как-то сдержать василиска и выполнить его условия, — прищурился Том.       — О том, кого брать на обучение, решает не только директор, — между тем подмечает Абраксас.       — Именно поэтому директор Реддл поставит свечку за успех Грин-де-Вальда на предстоящих выборах, — весело хмыкает Бастиан, — И к тому моменту, когда директор Реддл издаст свой указ, мы, тут как тут, главы чистокровных семей, поддержим его из Министерства.       — Бастиан, прошу, прекрати паясничать, — змееуст устало и раздраженно потер переносицу, — Но мысль ты уловил правильную.       Выслушав товарища, Абраксас выдохнул:       — Хорошо.       Эстебан дернулся, будто не расслышал, и шокировано уставился на светловолосого, который твердо и четко озвучил мысль, с которой Розье был категорически не согласен.       — В смысле — «хорошо»? И все? Мы просто так закроем глаза на чудовище в подземельях?       — А что ты предлагаешь? — риторически поинтересовался Малфой, — Всерьез хочешь вызвать аврорат, чтобы они умертвили василиска Салазара Слизерина?       — Нет, но…       — В том и дело. Тут всем понятно, что есть «но». И сделать с этим сейчас ничего нельзя. Мы с самого начала знали, что это будет долгий путь.       «Долгий путь» — путь Наследника. Они готовы положить на это свои жизни, коли уж в молодой крови еще хватает прыти, широты взглядов и бараньего, юношеского упрямства. Изменить мир, перекроить его и сделать правильным.       Ненадолго повисло молчание, в конце которого послышался сдавленный вздох — Эстебан смирился.       — До-о-олгий путь, — повторил Эстебан без прежней злости. Только усталость. Мысленно переспорил всех, кого мог бы, и остался один на один с тяжестью собственного выбора — подобно матери, которую не понимал, стал таким же последователем в делах, что были выше, сложнее, сильнее обычных школьников. Он откинулся в кресле, уставился в потолок, где танцевали тени от огня, и напоследок спросил, — А если этот путь приведет нас на плаху? Что тогда, Том? Ты будешь стоять рядом и держать нас за ручку?       — Я буду стоять впереди, — ответил Реддл, и прозвучало это не как обещание, а как констатация факта. Нерушимого, как каменные стены подземелий, — Как и всегда.       А вот в это верили уже все. Все. За почти семь лет Том познал законы, которым должен следовать истинный лидер. Он будет лучшим из всех, он соберет вокруг себя тысячи и миллионы. Каким же он будет предводителем, если не сможет постоять за трех-четырех своих самых ближайших людей?       Эстебан выходит из кузницы первым. Его шаги гулко отдаются в каменном коридоре и затихают. Абраксас задерживается у выхода рядом с зачарованными доспехами — ему нужно поправить мантию, но на самом деле собраться с мыслями.       Бастиан выходит за Эстебаном, но не окликает его — идет рядом, не нарушая молчания. Только когда они поднимаются по лестнице в основной коридор, куда сквозь окна начинают пробиваться первые лучи рассветного солнца, Бастиан тихо, почти небрежно, спрашивает:       — Ты в деле?       Эстебан останавливается. Смотрит на него — зло, устало, потерянно.       — Ты серьезно сейчас спрашиваешь?       — Серьезно.              — Василиск. Василиск, Бастиан. В школе. Под нашими ногами, — Эстебан проводит рукой по лицу и даже не пытается говорить тише, — Ты не находишь это… немного за гранью?       — Нахожу, — легко соглашается Бастиан, — Но он всегда там был. Просто теперь мы об этом знаем. Думаю, он и без Реддла может разнести ползамка и освободиться — но за сотни лет прецедентов не было. Иначе бы все были в курсе.       — И что это меняет?       — Все. И ничего, — Бастиан начинает медленно идти, и Эстебан, сам того не замечая, идет с ним вровень, — Мы с самого начала знали, что цели у нас грандиозные. Грин-де-Вальд тоже поднимался с нуля, и путь его не медом помазан.       — Это другое…       — Конечно. Это Хогвартс. Но принцип тот же. Или ты думаешь, что Реддл в одиночку потянет эту телегу? — Бастиан останавливается, поворачивается к Эстебану, — Он сказал то, что должен был сказать. Но мы — не его армия. Не его пешки. Мы те, кто стоит за его спиной, потому что тоже так решили. Если ты хочешь выйти — выходи. Без скандала, без предательства — просто скажи, и мы сделаем вид, что этого разговора не было.       Эстебан молчит. В его глазах — внутренняя борьба. Часть его хочет развернуться и уйти прямо сейчас. Но другая — уже знает, что никогда не сможет.       — Ты думаешь, он справится? — тихо спрашивает Эстебан.       — Думаю, если кто и способен справиться с таким — то он, — отвечает Бастиан, — но не один. Но я почти уверен уверен, что он этого не понимает.       Эстебан кивает, более не говоря ни слова. Они идут дальше — в привычную школьную жизнь, которая с сегодняшнего дня перестала быть такой уж привычной.

***

      Тени перестали плясать, замерли, прижались к стенам, будто тоже боялись нарушить тишину. Том стоял в центре этой тишины, как на дне колодца, и смотрел на погасший очаг. Внутри было пусто. Не холодно — пусто. Будто после долгой, тяжелой битвы, когда адреналин схлынул, а вместе с ним ушли и силы.       Он не жалел, что рассказал. Они должны были знать. Доверие — хоть какое-то, минимальное, выверенное — было необходимо, чтобы они оставались с ним. Это правильно, и Реддл ценил за это всех троих.       Но все равно было неприятно. Не от их реакции — отнюдь, она была вполне ожидаема —, а от того, как что-то повисло в воздухе. Невидимая нить, которая связывала их воедино, истончилась. Не порвалась, но стала тоньше, и Том чувствовал, что если не подпитать ее чем-то новым, она может лопнуть. Эстебан…       Эстебан смотрел так, будто Том предал его. Одним фактом существования василиска, который всегда был здесь, и которому теперь предстояло стать частью их планов. «Мы найдем все ответы, мы узнаем секреты Салазара Слизерина, мы заполучим его знания и изменим мир…» — так они говорили?       Том сел в кресло, в котором недавно сидел Эстебан, и откинулся на спинку. Голова гудела, мысли путались. Но одна билась настойчивее остальных: возможно, когда-нибудь ему придется выбирать. Их лояльность или его цель. Когда-нибудь, когда василиск потребует жертв, когда Грин-де-Вальд победит или проиграет, когда правила поменяются и нужно будет принимать решение, от которого зависит все, — тогда ему, возможно, придется шагнуть вперед и оставить их позади.       Том не хотел об этом думать. Но он был лидером, а лидер обязан просчитывать не только победы, но и потери.       Он посмотрел на свои руки — твердые, спокойные, без единой дрожи. Хорошо хоть это не изменилось. Он мог управлять своим телом, даже когда мысли разбегались.       Маркл однажды сказала, что это почти ненормально — быть вот таким. Что обычный человек должен чувствовать, волноваться, бояться…       Ха! Чушь собачья! Том — необычный человек, но чувствовать он умел. Например, досадное раздражение от того, что нельзя решить вопрос с Тайной комнатой прямо сейчас.

***

      Они попытались поспать. Потом — наступило утро, соседи Малфоя и Розье ушли в душ, а второй куда-то отлучился.       Абраксас сидел в пустой спальне. На столе перед ним — чистый лист пергамента и перо. Он не писал домой уже два месяца — это был сознательный шаг, способ отделить себя от семейных ожиданий, от тяжести фамилии, от длинной череды «ты должен, ты обязан, ты важен». Но сегодня он берет перо.       «Дорогой отец…» — выводит он и останавливается.       Слова не идут. Он не может написать: «Я узнал, что в Хогвартсе тысячу лет прячут чудовище, которое может убить взглядом, и мой друг, Наследник Слизерина, пообещал очистить школу от грязнокровок». Он не может даже намекнуть.       Но именно сейчас было до странного невыносимое желание рассказать семье все, что с ним происходит. Семья, какой бы она не была, его не бросит.       Абраксас откладывает перо. Он напишет завтра. Или послезавтра. Или никогда не напишет, потому что его отцу вообще знать все это не обязательно.       Хватит перед ним отчитываться. Ты держался так долго…       — Тоже не спишь? — раздается голос Эстбеана. Он стоит в дверях комнаты, в одной рубашке, без мантии, и смотрит на Абраксаса с ленивым любопытством. Под глазами залегли тени. Том выдернул их из спален ни свет, ни заря, но по ощущениям — Розье продробили мясорубкой и пытали бессонницей неделю.       — Думаю, — коротко отвечает Абраксас, убирая перо и лист в ящик стола.       — О чем?       — О том, что ты, возможно, не так уж и неправ.       — И, что скажешь?       — Думаю, что мы уже далеко зашли, чтобы давать по тормозам сейчас, — невесело усмехается Малфой.       Весь последующий день слизеринцы вели себя как обычно, пытаясь осознать новые правила игры. Как, живя в подземельях, не озираться на стены и не искать в сливных решетках смертельный взгляд? Подарок от дорогого и почитаемого основателя, черт возьми — паранойя и мигрень. Даже сильным мира сего, аристократам и чистокровным джентльменам, переварить такое непросто.       

***

      Бастиан, Эстебан, Абраксас и любой из его рыцарей подошел бы для уроков легилименции куда лучше, чем Маркл. Они бы не шарахались от каждого прикосновения к их сознанию и принимали это как увлекательный вызов. Но Том врал себе, отводя глаза. Он врал себе, когда думал, что причина — только в практичности, в удобстве, в том, что Мерида всегда рядом и всегда согласна отработать долги. Он врал себе, когда представлял, будто его товарищи могли начать пытаться проникнуть в его сознание — а как бы сильно он не доверял самым близким, раскрывать свои карты не хотел. И он врал себе, когда убеждал себя, что все это — лишь способ получить доступ к ее дару, к бабочкам, к той странной магии, что жила в ней, и которую он так и не смог разгадать.       Настоящая причина была иной. В том, что Тому Реддлу не плевать на Мериду Маркл.       С тех самых пор, как пуффендуйка обрела семью — в лице мистера Вейла и его молчаливого сына, — в ней самой что-то неуловимо изменилось. Том не мог объяснить этого словами. Не мог указать пальцем. Не мог сказать: «вот здесь она стала другой; вот здесь я вижу подмену». Но он чувствовал, нутром!       Или Том просто не хотел верить, что из них двоих, «выпускников» Вула, именно она обрела семью. Поэтому больше-не-сирота-Мерида выглядит такой…неправильной. Не как раньше.       А теперь, оказывается, у Маркл в голове пустота. Будто куски настоящих воспоминаний вырезали и заменили на декорации. Будто ее — настоящую Мериду, — постепенно стирали. Может быть, не полностью. Может быть, только там, где Вейлу было выгодно.       Том не был уверен. Но он знал одно: он не мог доверять этой новой Мериде так, как доверял прежней. И именно поэтому, когда она просила научить ее Защите, он согласился так быстро. И именно поэтому, когда она согласилась быть его подопытной в легилименции, он почувствовал не только азарт, но и странное, почти болезненное облегчение. Он должен был знать, что с ней происходит.       Поговорить об этом откровенно?       Потому-то их следующая встреча была несколько неловкой. Даже Реддл это по-своему ощутил, хотя, в целом, никогда не придавал таким вещам особого значения.       Они тогда пересеклись в Большом зале. Она шла с Норманом Оклондом, Том с ними поздоровался по долгу службы — вежливо и с дежурной улыбкой, которая располагала к себе окружающих — и получил от Мериды целое ни-че-го. Удивление было столь же сильным, как и желание вогнать со всей силы отпавшую челюсть Оклонда ему обратно на место.       — Напоминаю, что сегодня собрание в семь.       Том процедил это сквозь вытянутые губы через силу. Браво, Маркл, ты заставила оторопеть, пускай и самую малость, старосту школы. Что, теперь она будет его игнорировать? Что за… детское поведение.       На собрание он пришел за час до начала. Сидя во главе сдвинутых парт, Том молча смотрел в точку перед собой и переваривал случившееся за последние пару дней. Перо в руках, подобно метроному, размеренно стукалось кончиком об пустой лист. Медленно. Ме-е-е-едленно. И главное — звонко, но почему-то в ушах стояла гробовая тишина; все звуки высосало в окно. Будто Том давным-давно сошел с ума и сидит в одиночной палате.       В голове варились мысли, идеи. Столько всего нужно было решить и сделать.       Ме-ри-да. С тобой нужно разобраться.       Дверь открылась, и в кабинет начали входить остальные. Норман Оклонд, чтоб он неладен, протиснулся мимо Фабрисии Нотт, которая даже не взглянула на него, сразу направившись к своему месту подле Реддла. За ней — Альфард Блэк, наследник славного рода, шумно отодвинул стул и плюхнулся на него, как на трон. Когтевранцы — тихий Закари Трелони и до тошноты улыбчивая Эва Квортон — заняли места у окна, перешептываясь о чем-то своем. Гриффиндорцы явились почти с опозданием: Септимус Уизли и суровая Нерисса Миджен, староста девочек, известная тем, что не пропускала ни одного нарушения (и с которой вечно соревновалась по количеству штрафных баллов Фабрисия).       Мерида возникла за своим привычным местом как-то между, застыв с карандашом в руках — тот застыл над записной книжкой, в которой она часто черкала рисунки. Том даже не заметил, когда она появилась.       — Начнем, — произнес Том ровным голосом, — Вопрос первый — встреча выпускников. Мероприятие через неделю, так что это наше последнее собрание перед ним. Фабрисия, у тебя список гостей?       — Да, — кивнула Нотт, протягивая ему пергамент, — Окончательный вариант. Все подтвердили присутствие, кроме пары человек, от которых пока нет ответа.       Том кивнул, не комментируя, и перешел к следующему пункту.       — Рассадка в бальном зале. Кто этим занимается?       — Я и Норман.       Знакомый душе голос прозвучал отстраненно, почти механически. Мерида протянула схему сидящей между ней и Томом кучерявой гриффиндорке, которая, несколько опешив, так же молча передала сложенный пергамент старосте школы.       Все слишком очевидно покосились на Маркл. Она ждала это мероприятие больше, чем кто-либо в этом кабинете (больно уж ей понравилось помогать Слизнорту); что могло случиться такого, что смотрящая в рот самому Реддлу пуффендуйка вдруг стала такой тихой и незаинтересованной?       — Дальше — встреча гостей, — продолжил Том, не обращая внимания на повисшее напряжение, — Вы все будете на своих местах согласно графику. Я лично проверю каждый пост.       — Ты слишком строг, — заметил Альфард лениво, — Мы же не врагов встречаем, чтобы выстраивать кордоны.       — Они бы с тобой поспорили. Приглашения получили все выпускники последних пяти лет. Те, кто поддерживают Грин-де-Вальда и его оппозиционеры; молодые авроры и их подозреваемые по мелким делам; даже разные вкусы касаемо команд по квиддичу могут стать причиной для конфликта. А выпускники, попрошу заметить, никоим образом не ограничены в своих действиях. Более того, руководство школы изъявило желание позволить им пригласить по одному члену семьи — и даже магглов, чтобы с политической точки зрения подчеркнуть позицию школы касаемо их участия в жизни волшебников. И хотя Хогвартс принято считать нейтральной территорией, я не склонен верить во всеобщую добропорядочность, и хотел бы, чтобы все было под контролем, — поправил Том, — Надеюсь, вы это понимаете. Наша общая задача — чтобы вечер прошел гладко. Профессора нам помогут, зачарованные стражи будут наготове — на случай, если потребуются       — Понял, капитан, — не стал спорить Альфард, отсалютовав старшему.       — Касаемо точек хочу внести небольшие корректировки.       Некоторые из ребят заметно напряглись. Суть их работы на мероприятии состояла и в том, чтобы помогать мистеру Принглу, привлеченным профессорам и домовым эльфам с программой. Также, например, были и особые гости — административную роль взяла на себя Фабрисия, которая будет курировать артистов и ведущую. Том знал, что его «сослуживцы» все подстроили под себя, договорившись у него за спиной. Что ж, эта маленькая радость поправима.       Тем более, что у него был целый час перед собранием, чтобы все хорошенько обдумать.       — Во время музыкальной секции, когда будут выступать приглашенные группы, Маркл займется сценой вместо Закари.       Двое названных шокированно переглянулись — когтевранец скорее неловко, а Мерида возмущенно. Затем обе пары глаз обратились на Тома, который оставался непрошибаем.       — Что? Но почему?       — Потому что ты пропустил последние две репетиции, Закари, — строго ответил слизеринец. Трелони покраснел и начал что-то мямлить про «конечно, никаких проблем», но его уже никто не слушал. Том спокойно впитывал так и норовящий сожрать его с потрахами взгляд Мериды — ох, такой взъерошенной Реддл ее давно не видел. Он знал, что девчонка хотела посмотреть выступления из зала, но теперь — а так решил Том - у нее будут другие планы на вечер.       — Хорошо, — сказала она после короткой паузы, — Я займусь сценой.       Далее они еще раз обсудили меню, цветы, музыкальное сопровождение, график и программу. Украдкой Том бросал свой смирный взгляд на пуффендуйку. Мерида кивала, соглашалась и иногда задавала уточняющие вопросы. Сухо, по существу, ни одного лишнего слова. Нарушая столь бережно выстроенную за долгие месяцы работы экосистему старостата — ибо столь напускная сдержанность от той, кто поддерживал среди их команды спокойствие и доброжелательную атмосферу, выбивала из колеи. К концу собрания напряжение стало почти осязаемым. Септимус перестал улыбаться, Эва теребила свою косу с такой силой, что чуть ли не вырывала волосы, а Норман отчаянно избегал смотреть на кого бы то ни было.       Что за дурная привычка — заражать всех вокруг своим паскудным настроением, а, Маркл?       — На этом все, — подвел итог Том, — Всем спасибо. Эва, Альфард, Норман — на дежурство, остальные свободны.       Он посмотрел на Мериду.       — Маркл, останься. Уточним кое-что по сцене, — и сразу же отвернулся, ослабляя душащий галстук.       Не помогло. Лишь когда за спиной захлопнулась дверь и шум стих, дышать стало легче.       — Я тебя совершенно не понимаю.       Мерида не говорит, а шикает на него. Как шикали няньки в приюте Вула, и как шикали на них, когда-то зеленых первокурсников, ворчливые портреты. Том, будто не заинтересованный в мнении девушки вовсе, игнорирует ее слова и говорит:       — Проведем урок Защиты прямо сейчас. Идем.       — Ты… что, совсем отключился? Кажется, Его Старостейшество хотел что-то обсудить по мероприятию, — растерянно, недовольно мямлит Мерида, — А если это просто предлог…       — Я тебе уже сказал, — раздраженно давит из себя Том, — что твое обучение начинается.       — Реддл, какое обучение? Да я вне себя от зла! — она не сдерживается и повышает голос. Слизеринец сквозь зубы выдыхает проклятия — кажется, прорывается парселтанг.       Он срывает галстук окончательно, бросает его на стопку пергаментов и проводит рукой по волосам.       — Я вижу, что ты зла, Маркл, — говорит Реддл сухо, — И ты думаешь, это легко — работать рядом с человеком, который ведет себя так по-детски?       — Ох, так тебе не нравится? — холодно спрашивает Мерида, скрещивая руки на груди, — А мне не нравится, когда кто-то лезет не в свое дело.       «Не в свое дело» — ну конечно же, она про свою бедовую голову, черт бы ее побрал.       Том оборачивается, делает медленный шаг вперед, и Мерида инстинктивно отступает — но подбородок по-прежнему вздернут высоко. Она не боится, умница. Юноша видит это — огонь в ее глазах. Но смелеть нужно не перед Реддлом. Маркл должна помнить свое место, слушаться старшего и уважать. Ведь так они всегда жили, и будут жить. Потому что слизеринцу виднее, что правильно, а что — нет.       — Ты права, — говорит Том, — Я залез, куда не надо. Ошибся. Но я не извинюсь за то, что пытался понять, что с тобой происходит.       Он замолкает, сжимая челюсть.       — А что со мной происходит? — Мерида смотрит на него в упор, щурясь.       — Я без понятия, что, — выдыхает он, — И…хватит, сейчас речь не об этом. Давай проведем урок. Прямо сейчас. Ты выпустишь пар, я — тоже. А завтра будем делать вид, что разговариваем, как нормальные люди. Как бы тяжело мне не было это признать, но твое поведение влияет на работу всего старостата.       Мерида смотрит на него долгим, тяжелым взглядом. Внутри нее все кипит — злость, обида, усталость. Но Том был прав — им нужно либо поговорить, либо швырнуть друг в друга парочку-тройку лишних заклинаний. Ведь так уж повелось, что Том был незаменимым кусочком ее жизни. Как и она — его. А ссоры — они случаются, и их нужно уметь преодолевать.       Просто ругаются они впервые… вот так. Впервые Мерида дает такой отпор, что даже Реддлу приходится идти на уступки.       — Ладно, — говорит она наконец, натужно и только благодаря большому усилию, — Но если ты снова полезешь в мою голову без спроса, я клянусь, Том, я…       — Не полезу, — перебивает он.       Она не верит. Или хочет верить? Мерида уже совсем запуталась, ничего не разбирает. Но кивает, берет свою сумку со стола и направляется к выходу.       — Я тебя еще не простила.       — Велика потеря, — он уже идет к двери, даже не оборачиваясь. Том знает, что она не свернет.       — А если ты сделаешь мне больно, — говорит она в спину, — я ударю в ответ.       — Рассчитываю на это, — бросает он через плечо.        В коридоре тихо. Уже поздно, все разошлись по гостиным, только где-то вдалеке слышны шаги дежурных. Они идут рядом, но не касаются друг друга, и расстояние между ними кажется больше, чем когда-либо. Луна светит в окна, и их тени ложатся на каменный пол темными, почти слившимися пятнами.       — В Выручай-комнату? — спрашивает Мерида, когда они доходят до лестницы.       — Куда хочешь, — отвечает Том, — Мне все равно.       Они останавливается у ближайшей стены, и девушка закрывает глаза. Бабочки не появляются — будто тоже не хотят помогать. Дверь, закономерно предположить, тоже. С губ пуффендуйки срывается досадное фырчание.       — Разминаем ноги.       Когда они поднимаются на седьмой этаж, минуя любые встречи с дежурными, проход появляется медленно, будто нехотя. Они вошли, и дверь закрылась — тяжело, глухо, отрезая весь мир снаружи; будто закрылась крышка гроба.       Выручай-комната изменилась. Кресла, столы и диван отодвинулись к дальней стене, камин пустовал, и из пространства будто выкачали весь уют. Только голые каменные стены — мрачные, отливающие сыростью, как стены темницы; только холодный, беспощадный свет, льющийся непонятно откуда — ни одного источника, но видно каждую трещинку на полу; и манекен в углу, который выглядел так, будто его уже избили сотню раз. А потом еще раз, для верности. И добили. Том узнал этот манекен — он сам оставил на нем несколько глубоких отметин когда-то давно, когда сорвался и выпустил пар после очередного разговора с Дамблдором. Тот умел задавать вопросы так вежливо, что хотелось ответить Круциатусом.       Мерида огляделась, поежилась — она часто так делала, и выглядело это откровенно по-дуратски; сейчас это бесило Тома даже сильнее, чем обычно. Как правило, комната чувствовала настроение пуффендуйки, подстраивалась — так, чтобы ее любимая гостья всегда чувствовала себя в безопасности.       Безопасность. Какое дурацкое слово.       Том встал в центр комнаты, взяв палочку наизготовку. Пока девчонка не видела, мазнул пальцами по переносице. Ноги гудели от усталости, голова была ватной, налитой свинцом, но руки держали палочку твердо — тело привыкло подчиняться, даже когда мозг отказывался работать.       — Выходи на середину, — бросил он, не повышая голоса, — Будешь защищаться. Надеюсь, я не усну со скуки.       Вообще, сон бы ему не повредил — тот не шел к нему вот уже третьи сутки. Потому что стоило закрыть глаза, как Реддл видел ужасающую морду чудовища, шокированных товарищей и ее лицо — обиженное, злое, но не уходящее. Почему она не уходит? Почему все остальные уходят, а она — нет?       — Только защищаться? — девушка вытащила свою палочку, встала напротив.       — А ты сможешь нападать?       Вопрос прозвучал как пощечина. Мерида сжала челюсть так сильно, что Том увидел, как побелели желваки. Она не отвела взгляд. Не опустила палочку. Сделала глубокий вдох — он заметил, как поднялись и опустились ее плечи, — и спокойно предупредила:       — Попробуй, узнаешь.       Какой… замечательный ответ. Бесспорно, такая Мерида ему чем-то даже нравится. Возможно, стоит почаще подрывать ее доверие?       Они стояли друг напротив друга, расстояние — как на дуэли. Но на вкус это не тренировка и не учебный спарринг. Что-то личное, почти вульгарное по своей откровенности. Что-то, от чего у обоих пересохло в горле.       Том ударил первым. Без предупреждения, без традиционного «раз-два-три» и вежливой формальности, которой учили на уроках профессора Вилкост. Короткое, резкое «Ступефай» — и Мерида едва успела выставить щит на одном лишь везении и инстинктах. Слишком слабый, щит рассыпался искрами, но заклинание ушло в сторону и ударило в стену.       — Ты мог меня сбить с ног! — крикнула она, растерянно уставившись на «учителя».       — Я и хотел, — хмыкнул Реддл, — Настоящий противник не будет предупреждать. Давай, Маркл. Покажи, чему ты научилась у Вилкост.       Она ответила. «Экспеллиармус» — слабо, неуверенно, без той резкости, которая нужна для разоружения, потому что на словах «отдубасить» слизеринца звучит гораздо легче, чем оно есть на самом деле.       Том отбил заклинание щитом, даже не шелохнувшись, и едва заметно покачал головой.       — Плохо.       — Я только начала!       Он атаковал снова — серией мелких, жалящих заклинаний. Мерида уворачивалась, ставила щиты, отступая все дальше. Одно из них зацепило плечо — больно, будто хлыстом ударили. Она вскрикнула, но не остановилась.       — Ты издеваешься? — прошипела она, потирая ушиб.       — Нет. Я тренирую тебя.       — Это не тренировка! Ты знаешь, что я не смогу тебе достойно ответить в поединке, так что не учишь, а проучаешь. Да, точно! Ты просто хочешь меня проучить за то, что…агх! Просто так, чтобы задеть! Ты злишься бог весть за что, а я здесь — груша для битья!       Том остановился. Палочка опустилась, но напряжение в его плечах не исчезло. Прямо на его глазах раздасованная и непутевая ученица кладет свое оружие в карман длинной школьной юбки и отходит к стене, где стояли кресло, диван и прочая мебель.       — А что ты хотела? Чтобы я тебя жалел? Носил на руках? Говорил «какая ты молодец», за то что просто подняла палочку?       — Я хотела, чтобы ты помог мне! — выкрикнула Мерида, и голос ее сорвался от нахлынувшей обиды, — Просто, по-дружески. И без своей раздражающей железобетонной маски. Просто — вредный, но знакомый и родной Том. Который не врет и не пытается залезть мне в голову больше, чем и так было позволено. Не пытается рассорить с близкими, не завидует, не выдумывает сказки про людей, которые желают мне добра…       Она осеклась. Слишком много сказала. Том видел, как она закрыла рот ладонью, будто могла вернуть слова обратно. И смотрел на нее долгим, тяжелеющим с каждой секундой взглядом. Скопившаяся усталость ударила в голову, как обжигающая волна.       Она… правда это сказала? Что Том завидует ей? За-ви-ду-ет?       С губ срывается горький смешок.       — Да что ты говоришь, Мерида…       Звук собственного имени вызывает дрожь где-то в желудке — Мериде думается, что вот сейчас Том Реддл точно зол.       На вкус ее имя было ядовито-сладким и густым, как патока. Такое знакомое, и такое отравленное, что вяжет язык.       — …раз ты такая пустологовая, то вот тебе простой ответ, по полочкам, понятным языком, прямо как ты любишь. Мир не вертится вокруг тебя. И никогда не будет вертеться. Он жесток, опасен…       Грин-де-Вальд. Война. Василиск. Проклятый, что б его разодрал дромарог, Элдред Вейл, которого Том готов запытать Круциатусом, лишь бы раскрыть гнилое нутро.       — …а ты все не протрешь глаза. Я единственный, кто тебе говорит правду в лицо, а ты не хочешь и слушать! Решила поиграть в семью, бросить все наши планы и идеи, цель узнать о своей магии. Променяла все это на выдумку!       Невербальное «Флиппендо» сорвалось с палочки и оттолкнуло замешкавшуюся Мериду в кресло. Взгляд ее — огромный, распахнутый, в котором смешались страх, неверие и ужас. Глаза блестят — не от слез еще, но на грани. Ресницы дрожат часто-часто, как крылья попавшей в сети бабочки. Мерида пытается моргнуть, прогнать наваждение, но Том не исчезает.       Волосы растрепались. Выбившаяся прядь упала на лоб, но пуффендуйка не решается ее убрать. Руки прижаты к подлокотникам, пальцы вцепились в ткань так, что костяшки побелели. Ей кажется, что если она отпустит — упадет. В пропасть, в пустоту, в ту самую бездну, о которой Том говорил. Но она не падает. Только сидит, смотрит на него и ждет.       Чего — сама не знает.       — Вот значит, как ты меня пытаешься «защитить»? Просто потрясающе, Реддл. Иди ты к черту!       Реддл чувствует, как от этих слов что-то внутри него ломается. Плотина, которую он строил годами, рушится. И он не знает, что будет, когда вода хлынет наружу.       Грудь сдавливает. Давно такого не было. В детстве — может быть.       Почему ее слова делает ему больно? Он не должен подобного чувствовать. Не должен. Вообще ничего не должен, ведь «ты не умеешь».       Но на самом деле Том Реддл умеет чувствовать. Как бы Мерида Маркл не пыталась его убедить в обратном, именно из-за нее он чувствует так много.       Мерида смотрит ему за спину. Том лениво, цинично следует за ее взглядом и понимает, что она смотрит на дверь — еще немножко волшебства, и она переместиться к ногам девчонки, ведь Маркл у них такая особенная, что аж противно, и Комната ее слушается. Слизеринец сжимает палочку сильнее, просто чтобы не разжать пальцы, не отпустить ее, не рухнуть перед этой неблагодарной дрянью на колени и не попросить остаться.       Но Реддл не просит. Реддл берет.       Четыре стремительных шага — чтобы достать.       Том резко хватает обнаглевшую девчонку за запястье и больно сжимает. Маркл пищит, но не сдается. Супится, как маленький хищный зверек, и не отводит блестящих глаз от тяжелого взгляда Реддла.       — Что ты вообще себе позволяешь, Маркл?       — Ты… с ума сошел? — шипит она, сама не ведая, что на нее нашло. Как не кстати, ведь такому Тому показывать зубы опасно.       Слизеринец отпускает ее руку, и резко поддается вперед. В глазах его — бесы. Палочка оказывается в руке быстрее, чем он успевает вспомнить, кому собирается угрожать. Маркл не заслуживала такого отношения, но было уже слишком поздно.       Девушка не успевает опомниться, как Том нависает над ней, вжимая в мягкую обивку сиденья. Коленом он упирается в подлокотник, держится левой рукой за верх спинки, а правой упирает палочку в велюровую ткань, аккурат в сантиметре от шеи Мериды. Чужое колено оказывается сбоку, жмется к бедру, и отсекает любые пути к отсуплению.       Он видит, как у Маркл пульсирует артерия на шее. Был ли это адреналин или что-то еще, но вид того, насколько она боится его, Тома, точно трусливый кролик — ему безумно нравился.       Хрупкое, наивное сердце вот-вот разорвется на части от страха. Стучит сильнее, сильнее, сильнее, да так, что вот-вот погубит девчонку изнутри. Хотелось… коснуться. И ощутить, какое это сердцебиение наощупь.       Светловолосая сопротивляется панике, но не справляется и дрожит. Не может ведь Том сделать ей больно? Не может? Не станет ведь она кричать и звать о помощи — кто бы услышал?       Они молча смотрят друг на друга, глубоко дыша. Лица слишком близко.       В голову Тома ударяют мысли на грани безумия. Рассказать ей, какую книгу он хранит от всех, даже от ее глаз — гримуар Салазара Слизерина? Рассказать, кто нашел проход в Тайную комнату, и кто говорил с василиском? Или, может, спуститься туда вместе с девчонкой, чтобы убедилась своими глазами — кого ее драгоценные бабочки нашли в недрах замка? Он представляет ее благоговейный ужас, и становится смешно.       Том расплывается в улыбке, как сумасшедший, и таким Мерида еще никогда его не видела.       Пуффендуйка знает о нем больше, чем кто бы то либо — о слабостях, пороках, детстве, обовсем том, чем Реддл так сильно не хотел делиться с миром —, но до страшной тайны догадаться не в силах. И эта сакральная связь подталкивает Тома кое о чем задуматься. Ведь действительно, стоит ли ограждать Маркл прям от всего?       — А знаешь что? Вставай.       Он отводит палочку в сторону и резко дергает девушку за предплечье, заставляя подняться на ноги.       — Том, ты меня пугаешь, — тихо зароптала Мерида, растеряв всю былую прыть. Голова начинает гудеть. Том игнорирует ее слова, резко выпрямляется в полный рост и расслабляет плечи. Он начинает педантично поправлять на ней задравшуюся рубашку, а затем достает из кармана, вшитого в юбку, ее палочку. Мерида уж было подумала, что сейчас она останется безоружна, но юноша сам вкладывает инструмент ей в руки — настойчиво и нетерпеливо.       — Забудь обо всем, — на грани абсурда, голос Тома звучит до боли, неестественно безмятежно, — И подумай о себе.       Он встает совсем рядом, со спины оробевшей девушки, и вытягивает руку со своей палочкой вперед.       — Инсендио.       Вспышка. Из палочки слизеринца сочатся всплески огня. Просторный зал Выручай-комнаты озаряется ярким светом, воздух становится горячим. Мерида пугается и обнимает себя за плечи, несдержанно вжимается Тому в грудь близко-близко, крепко-крепко. Дергается вправо, будто хочет сбежать. Но Том не дает, обхватив девчонку свободной рукой, и продолжает взбудоражено смотреть, как весь зал заполняет вихрем огня. Он чувствовал эту силу и вдыхает ее вместе с дрожью Маркл.       Когда магия стихла, оставив за собой только жар, юноша обходит девушку в полшага, смотрит на нее сверху вниз и вызывающе поднимает голову еще выше. Берет девчонку за подбородок, приподнимает и его. Чтобы она, покраснев и смутившись, смотрела ему в глаза и была наравне. Том уже выяснил, что Мерида может быть сильной, если захочет. Осталось лишь помочь ей эту силу раскрыть.       — Повтори.       Мерида разлепляет заплаканные веки, мотает головой.       — Не хочу, — тихо шепчет она. До ушей Реддла доносится жалостный всхлип.       — Сделай это.       — Я же сказала, не хочу…       — Ты хотела научиться Защите от темных искусств. Делай, Маркл. Я помогу избавиться от всех страхов. Ты справишься.       Мерида смотрит на него недоумевающе, внимательно. Дабы убедиться в том, что вся развернувшаяся демонстрация — не попытка извести ее с ума. Взгляд у Тома — глубокий, неоднозначный, выжидающий.       Реддл знает, что он делает. Он манипулирует и начинает играть. Но нет, Мерида не игрушка, отнюдь. Его самый близкий человек достоин большего.       — Давай. Не боится тот, кто готов бороться.       Она точно вот-вот свихнется, если не сделает то, чего он так просит.       — Ты черствый идиот, — повторяет она как в тумане.       — Осторожнее со словами, Маркл, — предупреждает Реддл, но через мгновение вновь смягчается, — Злишься? Тогда давай. Поднимай палочку.       — Я не смогу сосредоточиться…       — Хватит боятся, — прерывает он и вкрадчиво повторяет, — Ты справишься.       И мягко, насколько это возможно, поворачивает девушку к себе спиной. Маркл выставляет руку вперед. Ладонь Реддла соскальзывает с ее плеча, обхватывает запястье, направляя.       — Я помогу.       Светловолосая берет себя в руки, унимает дрожь и вспоминает, как лишь однажды пробовала колдовать огонь. Обожглась. Огонь — стихия коварная; как и Том — бесконечно опасный. Адреналин бьет в голову, прикосновение Реддла наполняет ее силой. Быть может, он прав — она просто боится?..       Кого?       А ведь Мерида ведь знает ответ на вопрос «кто ее напугал».       — Инсендио!       Комнату озаряет новая вспышка. Мягкая, но не менее опасная, чем ее предшественница. Том знакомится с новым чувством, приятно растекшимся в груди. Он испытывал большую гордость за маленькую пуффендуйку. Ах, перед ним открывается огромное море возможностей! Нет, одного моря мало — океан! Бескрайний и восхитительный! Совсем скоро он, быть может, пожалеет о содеянном, но не сейчас, ох, нет, только не сейчас!       А Мерида чувствует, как из груди вырывается немой крик.       Она вкладывает в этот огонь все скопленные обиды, непрошенное хладнокровие и то недоверие, которое, подобно змее, начинает обвивать ее сердце при виде такого Тома. И пусть тихий крик ее полон отчаяния, все тревоги уходили, оставляя за собой в груди пустоту.       Реддл оказался прав. Это было очень похоже на то, как если бы Маркл заперлась где-нибудь и в одиночестве выплакалась. Разница была лишь в том, что здесь, с Томом, сгорая от чувств, она ощущает не слабость, а сильную спину юноши рядом, который поможет направить палочку и победить страх. Правда же?       Девушка отводит взгляд чуть в сторону и видит, как появившиеся изнеокуда бабочки в панике разлетаются от страшного жара. Проходит одно крохотное мгновение, прежде чем они вспыхивают, как маленькие огоньки, и их крылышки начинают тлеть прямо на глазах.       

***

      — Вплетем тебе бусы в косу…              — И немного подкрасим губы…       — Вуаль готова, я ее хорошенько отпарила. Ох, Мерида, ты выглядишь просто волшебно!       И правда, Мерида выглядела волшебно в своем наряде. Они старались, готовили его все вместе. В зеркале на нее смотрела приосанившаяся девушка — совсем не та маленькая девочка, что когда-то впервые оказалась в своей новой, уютной спальне школы, и не гадкий утенок, которую впервые накрасили подружки одним далеким октябрьским вечером.       Мистер Вейл, отец, отправил ей денег на покупку платья. Ах, сколько восторга и простого, женского счастья было в общей гостиной Пуффендуя, когда в руки девушек попался свеженькое издание «Еженедельной Спеллы», и незакрытая потребность Аббот в шуршании страничек каталога наконец была купирована заказом нарядов.       — Жаль, что нам не проскользнуть в бальну…- покачала головой Эрика, которая больше всех хотела «поглазеть» на симпатичных выпускников, — только издалека смотреть дозволено! Если произойдет что-то интересное, ты обязана нам рассказать. Все-все-все!       — И сама не забудь получить удовольствие. Плюнь на Реддла и его тараканов в голове, не стой все время за кулисами. Пообщайся с кем-нибудь — уверена, там можно будет обзавестись связями, — подхватила Роберта, поправляя вуаль-паутинку на плечах старосты, — Тем более, смотри, какая ты красавица! На такую точно кто-то клюнет.       Мерида продолжала молча оглядывать свое отражение, будто не верила, что это — она. По правде говоря, Маркл никогда и не думала, что может быть такой… красивой.       Светло-зеленое нежное платье на бретелях подчеркивало фигуру и струилось легкой тканью до самого пола, где-то на середине взгляд цепляется за игривый вырез — он шел от колена и приоткрывал вид на аккуратные белые туфельки (зачарованные Иридессой так же, как и ее собственные, для танцев). Оголенные плечи могли бы смутить, и смущали, по правде говоря, но эту смелость юной дамы укрывала серебристая, полупрозрачная вуаль. Словно сшитая из паутины с капельками росы, она обхватывала шею и спадала вниз двумя большими рукавицами. Волосы, собранные в косу, девочки помогли украсить бусинами — идея Иридессы, у которой всегда была горстка-другая красивых безделушек.       — Спасибо, девочки, — улыбнулась им Мерида, поправляя на груди значок старосты, — Я бы хотела пожелать вам доброй ночи, и посоветовать лечь пораньше, но уверена, что вы просидите до глубокой ночи в ожидании историй из первых уст. А может, даже подглядывать будете. Не попадитесь призракам после отбоя! Они сегодня будут следить за порядком в коридорах вместо старостата…       — Да-да, поняли! Иди уже! — захихикала Иридесса, — Удачи, тутовка!       Маркл с улыбкой покинула гостиную и направилась в Бальный зал. Только благодаря бесконечной доброте и нежности подруг она пережила последние две недели в приподнятом настроении.       Правильно сказала Роберта. Плюнуть на Тома Реддла и его тараканов в голове — наилучшее решение из всех.       Бальный зал встречал первых, самых пунктуальных гостей мягким, золотистым свечением — ни резкого света, ни торжественной помпезности, а лишь уютная элегантность, от которой становилось тепло на душе, но не кружилась голова. Парящие свечи выстроились ровными рядами под высоким потолком, мерцая в такт негромкой, еще только настраивающейся музыке. Гирлянды из зачарованных светлячков оплетали колонны и обрамляли арки, создавая иллюзию летнего вечера посреди декабрьских сумерек. Под сводом Бального зала располагался гигантский купол, вид из которого впечатлял — медленно, но верно, в обзор для гостей выплывала луна. Воздух пах воском, хвоей и почему-то ванилью — домовые эльфы явно старались произвести впечатление на всех разом.       Септимус Уизли стоял у входа, одергивая свою парадную мантию — нарядную, с алым шарфом Гриффиндора, небрежно намотанным поверх, с забавной бабочкой вместо галстука. В руках он держал свернутый в трубку пергамент — сценарий, который он выучил наизусть еще неделю назад, но продолжал носить с собой для уверенности.       — Дамы и господа, — начал он, когда первые гости начали собираться в фойе, — Добро пожаловать в Хогвартс. Прошу всех пройти в Бальный зал, где вы сможете оставить свои вещи и…       — Септим, ты бубнишь, — пропела Эва Квортон, проходя мимо с корзинкой, полной восковых свечей, — Громче, не стесняйся. Ты — звезда вечера.       — Я — ведущий, — поправил он и, глубоко вздохнув, продолжил уже звонче.       В Бальном зале тем временем кипела жизнь. Фабрисия Нотт, в строгом темно-зеленом платье с серебряной брошью в виде змеи, руководила последними приготовлениями у сцены. Рядом с ней суетился Закари Трелони, проверяя микрофоны, а Нерисса Миджен, облаченная в простое, но элегантное серое платье, поправляла указатели для гостей.       Альфард Блэк, сияя, как начищенный галлеон, занял позицию у фуршетного стола — не столько помогать, сколько дегустировать все, до чего дотянутся руки. Норман Оклонд, в мантии Пуффендуя, которую он, видимо, погладил впервые за год, вел переговоры с домовыми эльфами о температуре пунша — безусловно, вещь, требующая его прямого вмешательства. Эва, порхая между гостями, раздавала свечи — маленькие, восковые, о назначении которых пока еще никто не догадывался.       Мерида стояла за сценой, в тени тяжелого бархатного занавеса, и смотрела, как зал медленно наполняется людьми. Теплый свет гирлянд играл на лицах, выхватывая знакомые черты — кого-то она узнавала, кого-то нет. Она заметила Пруденс, и ей захотелось выйти, чтобы поздороваться, но дела не могли быть отложены на потом. Плечи ее были напряжены, пальцы сжимали палочку.       — Ты в порядке? — спросил Норман, просунув голову в проход.       — Все отлично, — ответила Мерида, кивнув ему с улыбкой.       Норман помялся, явно не поверил, но не решился настаивать.       Том прошел через зал, нигде не задерживаясь, но все замечая. Фабрисия кивнула ему — все готово. Альфард с набитым ртом изобразил некое подобие салюта. Эва помахала рукой. Уизли даже не заметил — он уже вовсю вещал, встречая гостей, и голос его разносился под высокими сводами, как у заправского маггловского шоумена.       Том подошел к двери, выходящей во внутренний двор, где уже собралась небольшая очередь к «Камню единения». Выпускники клали ладони на древний камень, и тот теплел, оставляя светящиеся отпечатки, которые затем превращались в изящные надписи. Годы учебы. Имена. Факультеты. Том наблюдал, как одна из девушек, бывшая Когтевранка, со слезами на глазах смотрела на то, как камень выводил ее имя. Она улыбалась, прижимая руку к груди.       — Это красиво, — раздался голос рядом.       Том повернул голову. Нерисса Миджен стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. Это была ее задача — контролировать внутренний дворик.       — Да, — ответил он коротко.       — Хорошая была идея. По-моему, ее Маркл предложила?       — Все верно, — сказал Том и развернулся, чтобы вернуться обратно в Бальный зал.       Нерисса посмотрела на него долгим взглядом, ничего не сказала и отошла, чтобы перекинуться парой слов со знакомыми.       Вскоре зал наполнился. Бывшие ученики, выпускники последних пяти лет, смеялись, обнимались, разглядывали друг друга, не всегда сразу узнавая. Шум стоял приятный, теплый, будто в зал вернулось само время — то, которое они провели здесь, в этих стенах. Ровно в половине седьмого Септимус объявил:       — Дамы и господа, прошу всех в Бальный зал. Директору Диппету и профессору Дамблдору слово.       Директор поднялся на небольшую сцену, и по залу прокатился одобрительный гул. Мерида, стоящая за сценой, взмахнула палочкой, и свет приглушился. Диппет улыбался, поправляя очки, и его голос, тихий, но твёрдый, разнёсся по залу:       — Дорогие выпускники, преподаватели, гости. Мы рады приветствовать вас в стенах Хогвартса спустя годы. Это первый вечер такого рода, и я надеюсь, что он станет традицией. Он говорил о важности дружбы, о том, что школа всегда остается домом, о том, что даже спустя годы стены помнят каждого.       Его слушали с уважением, но без скуки. Когда он закончил, зал разразился аплодисментами.       Следующим вышел его заместитель, Альбус Дамблдор. В синем официальном костюме, с парой серебряных нитей в уложенных рыжеватых волосах, он казался одновременно и частью этой школы, и человеком совершенно иного мира. Он не говорил долго — только пожелал гостям теплого вечера, поблагодарил устроителей, поддержал парочку присутствующих магглов и напомнил, что «Хогвартс учил, учит и будет учить использовать магию во благо всему миру».       — А теперь, — закончил он, и в глазах его заплясали смешинки, — фуршет. Не стесняйтесь, домовые эльфы старались. Надеюсь, вы не забыли, какими были праздничные ужины в замке.       Рядом с готовой Маркл возникли парочка эльфов-помощником. Она кивнула им и взмахнула волшебной палочкой. Одновременно с ней эльфы щелкнули пальцами, и с верхушки обрамленной тканями сцены распустились флаги факультетов, а в воздухе — расцвел герб школы, сотканный из ярких искр и света.       Зал оживился. Разговоры перетекли к столам, где уже дымились чаши с леденящим пуншем, розовели ломтики лосося на канапе и возвышался огромный торт в виде Хогвартса — с башенками, шпилями и даже крошечными флагами факультетов.       Том отошел в сторону, где подавали пунш, и взял стакан. Мерида все еще была за сценой — он видел край ее платья, выглядывающий из-за кулис. Она не выходила. Не смотрела в зал. Только стояла там, в тени, и ждала.       Что, неужели воспитательная работа так хорошо и славно подавила в ней бунт?       Зал гудел, как потревоженный улей. Фуршетный стол постепенно пустел, пунш сменялся танцевальной энергией, и гости, наконец насытившись и обменявшись первыми новостями, начали расходиться по своим компаниям. Мерида, убедившись, что с микрофонами все в порядке, а список технических задач на ближайшие полчаса исчерпан, решила, что заслужила небольшую передышку.       Она выскользнула из-за кулис, поправила на плече паутинку вуали и оглядела зал. Взгляд сразу наткнулся на знакомую фигуру у окна — бывшая староста Пуффендуя стояла в компании двух высоких рыжеволосых мужчин и женщины с аристократической осанкой. Мерида направилась к ним, чувствуя, как внутри разливается тепло при виде старых знакомых.       — Мерида! — Пруденс заметила ее первой, расплываясь в улыбке, — Какая ты сегодня… взрослая! Платье чудесное.       — Спасибо, — Мерида присела в легком реверансе, чувствуя себя немного неловко от комплимента. Пруденс всегда была для их факультета доброй старшей сестрой — строгой, но справедливой, — Вы тоже выглядите потрясающе.       Пруденс весело отмахнулась, явно польщенная. Рядом с ней, держа даму сердца за руку, стоял невысокий коренастый мужчина с добрыми глазами и по-магловски уложенными бледно-рыжими волосами. Он был одет в строгий темно-синий костюм и начищенные до блеска ботинки, но чувствовалось — в такой одежде он явно чувствовал себя не в своей тарелке.       — Мерида, познакомься, — с гордостью произнесла Пруденс, — Это мой муж, Сэмуайз Макджонсон. Сэм, это Мерида Маркл, моя маленькая протеже раньше. Можно сказать, наследница по должности!       Мерида опешила на секунду. Она знала, что Пруденс вышла замуж за маггла — об этом судачил весь факультет после ее выпуска, — и, разумеется, была готова к не-волшебникам на мероприятии (ведь отчасти старостат этого и добавился своим пригласительным словом). Но видеть его здесь, в Бальном зале, было по меньшей мере неожиданно.       — Очень приятно, — Мерида протянула руку, и Сэмуайз пожал ее с такой осторожностью, будто боялся сломать.       — Взаимно, — ответил он с легким акцентом, который Мерида не смогла узнать. Глаза его сияли — в них смешивались восторг, растерянность и детское любопытство, — Пруденс много рассказывала о… ну, о школе. Но оказаться здесь — это совсем другое.       — Вы раньше не бывали в местах, где живут и работают маги? — спросила Мерида.       — Бывал пару раз на Косой алее. Но целый замок — это другое, конечно, — Сэмуайз оглядел зал, и на его лице отразилось восхищение, — Я уже привык к… э-э… магии, и что Пруденс чинит посуду без рук и отправляет письма совами. Но чтобы столько всего сразу — это… — он замолчал, подбирая слова, — Это как в сказку попасть.       Мерида улыбнулась. Она видела, как ему одновременно и комфортно, и тревожно. Как он не знает, куда деть руки, как-то и дело поправляет галстук, будто тот сжимает горло. И как Пруденс тут же кладет руку ему на плечо, успокаивая одним прикосновением. Боже, а ведь Маркл тоже когда-то была такой.       — Сэм побаивается, что его кто-нибудь превратит в жабу, — усмехнулась Пруденс, — Я его заверила, что расколдую поцелуем.       — Я не побаиваюсь, — возразил Сэмуайз, — Но от поцелуя не откажусь.       Мерида прокашлялась в кулачок, пряча улыбку.       — Не волнуйтесь, мистер Макджонсон, в Хогвартсе не превращают гостей во что-либо без их согласия. По крайней мере, на торжественных вечерах.       — Вот это обнадеживает, — выдохнул он, немного дурашливо приосанившись, — Я считаю, что если немного постараться, то сойду за «своего». Пруденс долго подбирала костюм.       — Выглядите потрясающе, вы оба, — согласно кивнула Мерида.       — О, я всего лишь в своей привычной мантии, — отмахнулась Пруденс, — А вот ты — звезда вечера. Я слышала, ты помогала с организацией?       — Немного, — скромно ответила Мерида, но глаза ее сияли от похвалы, — Больше технической стороной.       — Жаль, что мы до такого не догадались в свое время, — ухмыльнулась старшая, — Мне бы сейчас такой опыт не помешал.       — А чем ты занимаешь сейчас? — полюбопытствовала Мерида.       — Организую матчи для «Пушки Педдл». И победные вечеринки. Считай, я менеджер их менеджера — но, думаю, недолго скряге Паулю осталось. Я, видишь ли, в хороших отношениях с их новым загонщиком, — объяснила она и кивнула на свою компанию.       Наконец, рыжеволосый мужчина, стоявший рядом, привлек внимание пуффендуйки. Мерида узнала его — Игнатиус Пруэтт, старший брат Алисандера. Рядом с ним стояла девушка, которую Мерида тоже узнала — Лукреция Блэк.       — Игнатиус, — удивилась Мерида, — Я тебя не узнала! Ты…       Маркл замялась. Ах, а ведь она подумала — «мужчина»! Называть Игнатиуса, которого она помнит разгульным и праздным до жизни парнем, «мужчиной» никак язык не поворачивался. Все было дело в рыжей бороде и усах, которые он начал отпускать. Мерлиновы портки, ну и зрелище. Как бы его не обидеть?..       — …выглядишь статно. И поздравляю с… помолвкой, я слышала?       — Спасибо, — Игнатиус улыбнулся, положив руку на плечо рядом стоящей красавице, — Вы не знакомы лично? Это Лукреция, моя невеста.       — Лично — нет, не доводилось пообщаться. Очень приятно, — Мерида протянула руку, и Лукреция пожала ее с холодной вежливостью, которая была свойственна семье Блэк. В глазах ее читалась какая-то неуверенность, словно она все еще не до конца привыкла к своему новому статусу. Их помолвка была настоящим скандалом. Даже сейчас Лукреция чувствовала на себе липкие взгляды многочисленных кузенов и кузин, которые были в зале, но даже приветствием ее не одарили. Мериде было жаль девушку. Но, как и Алисандер, верила, что Игнатиус и Лукреция будут счастливы вместе.       — Поздравляю вас обоих, — добавила Мерида.       — О, благодарю. Свадьба обещает быть грандиозной, — вздохнул Игнатиус, и в его голосе послышалась усталость, — Моя мать хочет пригласить весь магический Лондон. Отец согласился бы на половину.       — Мы не можем согласиться ни по одному пункту, — сухо добавила Лукреция, — Но, кажется, нашли компромисс.       — Я так рада за вас, — Мерида перевела взгляд на Игнатиуса, — Алисандер рассказывал, что вы с Лукрецией… ну, что вы счастливы.       — Алисандер слишком много болтает, — хмыкнул Игнатиус, но в его голосе не было злости, — Но если серьезно, я рад, что он нашел себе… ну, друзей. Вы с Иридессой, я слышал, стали ему почти сестрами.       — Мы стараемся, — улыбнулась Мерида, — Кстати, о свадьбе — Алисандер говорил, что вы пригласили и нас?       — Конечно, — Игнатиус кивнул, — Будет много гостей, так что пусть берет с собой подруг. Чем больше, тем веселее.       Игнатиус покосился на Лукрецию, которая отошла на пару шагов, разглядывая свечи под потолком, и понизил голос:       — Ты видела, как Алисандер смотрит на Иридессу? Иногда мне кажется, что он сам не понимает, что чувствует.       — Он…что? — Мерида замялась, не зная, стоит ли обсуждать это с его братом — тем более, что такое откровение от Игнатиуса было совершенно неожиданным, — Он кажется по-настоящему… увлеченным Бигонией.              — Увлеченным? — Игнатиус усмехнулся, — Моя мать считает, что эта Бигония вертит им, как только хочет. Алисандер просто боится признаться себе, что ему нужна не она.       — И кто же ему нужен? — спросила Мерида, хотя ответ знала. Уши заалели. Говорить о своих лучших друзьях в таком ключе было очень, очень странно. Тем более, что Иридесса мечтательно разглядывает букеты от анонимного поклонника, а Алисандер (уж точно не этот самый поклонник) бегает за Филч.       — Ты делаешь вид, что не понимаешь? — Игнатиус посмотрел на нее чуть насмешливо, — Ладно, не буду лезть не в свое дело. Но, Мерида… присмотри за ним. Иногда он бывает слишком по-гриффиндорски благородным идиотом. Особенно когда дело касается чувств.       — Конечно, присмотрю, — пообещала Мерида, чувствуя, как внутри загорается что-то теплое. Надо будет обязательно донести до Алисандера, какой у него чуткий и заботливый брат.       — Вот и славно, — Пруденс хлопнула в ладоши, — А теперь, я вижу, тебя зовут. Беги, звезда вечера.       Мерида обернулась, заметила приближающуюся Эву, улыбнулась на прощание и направилась обратно к кулисам в компании девушки.       — Жабий хор сейчас начнется, а они так и норовят разбежаться. Еще и мыльные пузыри… Ты не могла бы…       — Иду, — кивнула она, уже сворачивая за сцену.       Дальше все понеслось как по маслу — школьный жабий хор, который, к удивлению Мериды, звучал довольно мелодично на этот раз (она даже поймала себя на том, что пританцовывает в такт), вокальный квартет ведьм с их идеальными голосами, музыкальная группа, которая заглушала басами стены. Мерида работала как заведенная — проверяла звук, следила за светом, давала знаки домовым эльфам, когда нужно было менять декорации. Работа была привычной, почти автоматической, и она уже собиралась расслабиться, когда заметила странную суету за кулисами.       Сперва это была тень, нырнувшая в коридоры, за которой девушка из чувства планомерности и порядка, последовала. Уже там, в самом дальнем подсобном помещении, где хранились старые костюмы и реквизит, кто-то шуршал. Мерида на цыпочках подошла к двери, приоткрыла ее и… замерла.       Двое гриффиндорцев, которых она знала в лицо — четверокурсники, кажется, — стояли посреди комнаты, пытаясь натянуть на себя огромные костюмы, похожие на костюмы воображаемых зверей. На одном была голова дракона, на другом — льва. Выглядело это так нелепо, что Мерида с трудом сдержала смех.       — Что вы здесь делаете? — спросила она строгим голосом, скрещивая руки на груди. Близнецы замерли. Один из них, тот, что в драконьей голове, попытался изобразить удивление:       — Мы… э-э… помогаем?       — Помогаете? — переспросила Мерида, — Тем, что пытаетесь пробраться на праздник в этих… костюмах? Вы что, собираетесь пугать гостей?       — Нет! — возразил второй, тот, что во льве, — Мы просто…мм, хотели посмотреть. Из зала. Никто бы и не заметил.       — Я заметила, — ответила Мерида, стараясь, чтобы голос звучал строже, чем она чувствовала, — А если бы вас заметил мистер Прингл? Или староста школы? Что бы вы им сказали?       — Что мы… потерялись, — пискнул дракон.       Мерида вздохнула. Она не хотела снимать с них баллы — у четвертого курса и так были проблемы с успеваемостью. И они выглядели такими… нелепыми, что стало даже жалко. Вспомнились истории, в которые встревала Иридесса, утягивая за собой в авантюры друзей.       — Ладно, — сказала она, смягчаясь, — Я не сниму баллы. Но вы должны уйти прямо сейчас, через подсобные помещения. И не попадайтесь никому на глаза.       — Правда? — глаза мальчишек засияли.       — Да, — Мерида кивнула на дверь, — Быстро. И чтобы я вас больше не видела этой ночью.       Гриффиндорцы, счастливые, что отделались легким испугом, бросились к выходу, на ходу стаскивая с себя костюмы.       — Спасибо! — крикнул дракон.       — Ты лучшая! — добавил лев.       И исчезли в коридоре.       Мерида покачала головой — ну что за наказание с этими детьми — и уже собралась возвращаться к сцене, когда случайно бросила взгляд в конец тускло освещенного коридора подсобки.       Там, в полумраке, стоял рыцарь.       Не просто доспех, а зачарованный страж, один из тех, что патрулировали замок. Но он не стоял на посту — он шел куда-то, медленно, но уверенно, что-то держа в руках. Мерида не смогла разглядеть, что именно — свет был слишком тусклый, а предмет скрывался за стальной перчаткой. Странно. Доспехи должны были патрулировать в парадных частях замка, а не бродить по рабочим помещениям.       Она сделала шаг вперед, собираясь проследить за ним. В волосах всполыхнули бабочки…       — Мерида! Где ты? Селестина Уорлок через пять минут выходит на сцену! Ей нужно помочь, это главная часть вечера!       Мерида замерла. Посмотрела на удаляющуюся фигуру рыцаря, потом в сторону зала, откуда доносилась музыка.       — Иду! — крикнула она в ответ.       Рыцарь исчез за поворотом. Наверное, ему просто нужно было куда-то пройти. Наверное, он пошел за одним из гостей, который заблудился. Наверное, ничего страшного. В конце концов, это вне ее компетенции.       Мерида тряхнула головой, прогоняя странное предчувствие, которое засвербело где-то под ложечкой, и поспешила к сцене. В конце концов, сейчас её главная задача — чтобы выступление Селестины Уорлок прошло без сучка и задоринки, а не гоняться по замку за отлынивающими от работы стражами.       — Дамы и господа, а теперь — главная феерия этого вечера!       Септимус, раскрасневшийся и явно польщенный собственной важностью, объявил выход певицы — и Мерида взмахнула палочкой, помогая раскрыть тяжелый бархатный занавес. Тот поплыл в стороны медленно, торжественно, как и положено в таких случаях. Селестина Уорлок, вся в сиянии звезд и серебра вечернего платья, которое переливалось при каждом её движении, вышла на сцену — и зал затаил дыхание.       В ящиках, заготовленных ею заранее, лежали декорации — сотни крошечных бутонов, зачарованных так, чтобы раскрываться под музыку. Каждый бутон был величиной с ноготь, каждый хранил в себе крошечного светлячка, и каждый ждал своего часа. Она взмахнула палочкой, и цветы послушно выпорхнули из укрытий, рассыпаясь по сцене, перебираясь на портьеры, взбираясь по стенам вверх, словно маленькие воры, которые крадут тишину и взамен дарят свет. Светлячки внутри них зажглись — разом, будто кто-то щелкнул невидимым выключателем, — и весь зал озарился мягким, живым свечением. Будто звезды спустились с неба и устроились в этом зале на время концерта, чтобы послушать, как поют люди.       Легкий дым из кончика палочки — и свет приглушился, став почти интимным. Мерида творила чудесную магию, и в этот момент она чувствовала себя не просто помощницей, а частью чего-то большего. Волшебства, которое дарило людям радость.       Может быть, заменить Закари Трелони было не такой уж и плохой идеей.       — О, мое бедное сердце, где ты? Надолго ль оставило ты меня?..       Селестина Уорлок запела. Голос ее лился, обволакивал, заставлял забыть обо всем на свете — о домашних заданиях, о дежурствах, о Томе, который последние две недели ходил мимо, опустив глаза, о том, что отец не ответил на последнее письмо с благодарностью за платье. Когда первая песня стихла — последние ноты растаяли в воздухе, будто их унес ветер, — она улыбнулась залу и мягко произнесла:       — А теперь, мои дорогие, я хочу попросить вас кое-о чем. Помните свечи, которые вы получили в начале вечера? Достаньте их, пожалуйста.       По залу пошел шорох — шуршали юбки, звенели запонки, гости доставали маленькие восковые свечи, которые Эва раздавала у входа, улыбаясь каждому и желая приятного вечера.       — Зажгите их от сердца, — продолжала Селестина, прикладывая руку к груди, — И отпустите. Пусть каждый огонек напомнит вам о годах, проведенных в Хогвартсе. О друзьях, которые остались рядом. О тех, кто стал вам семьей.       Она замолчала, и в тишине послышалось черкание — волшебники стали зажигать свечи палочками. Огоньки вспыхивали — алые, желтые, изумрудные, синие — в зависимости от факультета, на котором учился гость.       — Я сама была с Гриффиндора, — добавила Селестина, и в ее голосе послышалась нотка трогательной ностальгии, — И каждый раз, когда вижу этот алый цвет, я вспоминаю, как бегала по коридорам, боясь опоздать на урок к профессору Диппету.       Зал рассмеялся.       — Ничего не забыто. И никто не будет забыт. В эти непростые времена нам как никогда важно держаться вместе.              Свечи взмыли в воздух, поплыли под потолок, присоединяясь к парящим огонькам, и зал замер — такой красоты не ожидал никто.       Селестина запела снова. На этот раз медленную, тягучую мелодию, от которой у Мериды побежали мурашки по коже. Гости начали медленно кружиться в танце, пары образовывались прямо на глазах — кто-то приглашал друг друга, кто-то танцевал в одиночестве, но все были заворожены моментом. Маркл разглядела среди толпы Нормана, который, краснея и дергаясь в икоте, танцевал с какой-то больно увлекшейся пуншем дамой. Пруденс нежно обнимала за плечи мужа не-мага. Альфард заигрывал с Фабрисией, которая педантично стояла с другой стороны сцены и наблюдала за зрелищем как самый ответственный человек из всех возможных. Все-таки именно она договаривалась с артистами — и очень гордилась тем, как уговорила саму Уорлок петь. Мерида знала эту историю: три письма, два совиных сопровождения и одно обещание редкого зелья. Фабрисия умела договариваться.       Мимо пролетел один из лепестков от распустившихся цветов — розовый, почти прозрачный, как кусочек утреннего неба. Он опустился Мериде на плечо и остался там, будто украшение. Девушка стояла за сценой, глядя на это великолепие, и чувствовала, как наворачиваются слезы. Не от грусти — от красоты. От того, что она стала частью этого чуда.       — Ты все еще злишься на меня?       Голос прозвучал так близко, что Мерида вздрогнула, чуть не выронив палочку. Она не слышала шагов — слишком была очарована зрелищем, слишком глубоко погрузилась в свои мысли. Обернулась.       Том стоял в шаге от нее, засунув руки в карманы брюк. На нем была простая, но элегантная темная мантия, без лишних деталей — только значок старосты школы на груди и идущий к лицу мерзавца костюм. Он смотрел на нее спокойно, без привычного напряжения, будто о чем-то глубоко задумавшийся.       Уняв дрожь во встрепенувшемся сердце — предательское сердце, которое никогда не слушалось головы, — девушка отвела взгляд, снова посмотрела на танцующие пары, на парящие свечи.       Злится ли она?       С тех пор, как они поссорились, прошло две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Каждый из них Мерида просыпалась с мыслью, что сегодня все наладится, и каждый вечер засыпала с той же мыслью, отложенной на завтра. Они продолжали работать в рамках старостата — и все. Никаких встреч в Выручай-комнате, никаких поисков тайных подземелий замка, никаких разговоров после отбоя, когда весь мир затихал и оставались только они двое. Они даже не здоровались друг с другом в коридорах. Расходились, опустив глаза, делая вид, что страшно заняты. Все как-то просто… сгладилось. Крики и обиды были выжжены огнем заклинания в ту их последнюю личную встречу, и пуффендуйка ощущала только лишь пустоту по этому поводу. Как будто из груди вынули что-то важное. То, без чего можно жить, но как-то не хочется.       — Нет, — наконец ответила она тихо, пряча смущенный взгляд обратно в зал, — Уже нет. Остыла.       — Хорошо.       Мерида кивнула, делая вид, что наблюдает за танцующими, но чувствовала его взгляд на себе — даже не глядя, знала, что Реддл не отводит глаз. Взгляд был физически ощутим — теплый, тяжелый, он ложился на ее плечи, как плащ. Через минуту она не выдержала и украдкой обернулась.       Том действительно смотрел на нее.       Маркл смутилась, провела рукой по волосам, поправляя выбившуюся прядь. Щеки заалели сильнее, и Мерида мысленно обругала себя за эту детскую реакцию. Сколько можно? Она — староста факультета, она видела его в сотне ситуаций, она…       — Что? — не выдержав, спросила девушка чуть взвинчено, чтобы скрыть смущение.       — Ничего, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Мерида не могла определить. — Ты сегодня красивая.       Она замерла. Том Реддл сказал ей комплимент? Добровольно? Без насмешки?       — Ты… — пуффендуйка запнулась, чувствуя, как щеки заливает румянец, — Ты смеешься?       Том назвал ее красивой — и услышал это слово чужим ртом. Сказал раньше, чем успел подумать, что случалось с ним так редко, что само по себе было событием. Но Маркл действительно была красивой сегодня — воообще. Здесь, сейчас, вся. Даже растерянный взгляд, от которого хотелось либо бежать, либо остаться навсегда.              — Нет, — ответил он без капли лукавства. Мерида совершенно не могла понять, что скрывают его черные, потрясающие глаза — бездонные, как Черное озеро — и даже выдержать этого взгляда не могла; ей осталось лишь отвернуться, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.       — Ладно, — выдохнула она, возвращаясь к делу, — Сейчас будет последний штрих. Мне надо сосредоточиться, не мешай.       Она уже подняла палочку, сосредоточившись на нужной последовательности, когда Том прервал ее.       — Дай я, — сказал он.       — Что?       Шаг. Он встал у нее за спиной.       — Я сам все сделаю.       Она не осмелилась обернуться или хотя бы отойти — замерла, как кролик перед удавом, боясь спугнуть этот странный, хрупкий момент. Реддл стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своих волосах. Между ними было меньше шага — девушка знала это, потому что ощущала тепло его груди своей спиной и дыхание на макушке.       — Ты ведь помнишь, что нужно сделать? — взволновалась Мерида, но голос прозвучал слабо, неуверенно, — Цветки должны трансфигурироваться в салют…       — Помолчи, — шепотом прервал ее Реддл.       Мерида замерла, чувствуя, как его грудь почти касается ее спины. Он протянул руку через ее плечо — палочка смотрела вперед, на сцену.       Она затаила дыхание. Воспоминание накрыло ее с головой — тот вечер в Выручай-комнате. «Инсендио». Та же близость. Тот же огонь. Его голос тогда: «Не боится тот, кто готов бороться». Тогда она испугалась. И сейчас — тоже. Пламя должно было вырваться из палочки, залить сцену светом, завершить выступление кошмаром во плоти.       Но вместо огня — крошечная искра. Маленькая, едва заметная, похожая на светлячка, который отбился от стаи. Том выдохнул — и искра полетела вперед. А потом…       — Ах!       — Что это?       — Изумительно!..       Зал зароптал.       Прямо на глазах у затаившей дыхание Мериды в Бальном зале из теней выпорхнули тысячи бабочек.       Они хлынули из ниоткуда и не были похожи на тех, что Мерида привыкла видеть в зеркалах и на собственных плечах — эти были ярче, крупнее, осязаемые, самых разных мастей и видов. Золотые, синие, изумрудные, алые — их крылья переливались, будто кто-то собрал воедино все краски мира и выпустил на свободу.       Бабочки кружили над сценой, опускались на плечи гостей, на парящие свечи, на букеты живых цветов, которые Мерида только что создала. Кто-то восхищенно вскрикнул, кто-то замер с открытым ртом, а кто-то, не веря своим глазам, потянулся рукой к одной из них, но бабочка вспорхнула выше, не желая быть пойманной.       Мерида все еще не дышала.       Она стояла, прижав ладони к груди, и смотрела на это чудо так, будто впервые прозрела. Глаза ее блестели — от слез или света, что отражался в них тысячами крошечных крыльев.       — Боже, как это красиво…       Том склонен верить в этом, но не смотрел на бабочек.       Он стоял у нее за спиной — так близко, что слышал ее дыхание. Учащенное, взволнованное — и каждый удар ее сердца отдавался в его груди, будто их сердца бились в унисон. Он знал этот ритм — изучал его, запоминал, и сейчас, когда Маркл замерла, завороженная его подарком, он мог различить, как страх сменяется восторгом, а восторг — чем-то более глубоким.       Оказывается, ему может такое нравится.       Не только власть, но и возможность подарить Маркл радость. Смотреть, как расправляются ее плечи, как исчезает напряжение, как Мерида забывает о своих обидах и просто… живет. В этот момент. Здесь. С ним.       Он не извинялся словами — Том Реддл не умел просить прощения. Но это — его подарок — было его «прости». Его способ сказать то, что не умели выразить губы.       Ты мне дорога. Ты — единственная, перед кем я готов…       Он продолжал разглядывать ее макушку — туда, где в косе запутались крошечные бусины, где на плечах лежала серебристая вуаль, где при каждом вдохе поднимались и опускались ее плечи. Глубокий, медленный вздох — пахнет сладостью…       Том Реддл способен узнать ритм ее дыхания среди тысячи других — он такой же уникальный, как отпечатки пальцев. Маркл вдыхала медленно, боясь спугнуть, выдыхала — тихо, почти неслышно. И снова вдох. И снова выдох.       Том закрыл глаза на секунду, позволяя себе просто… быть. Эту минуту. Эту близость. Спокойствие, которое разливалось по его венам каждый раз, когда она была рядом, когда ей было хорошо, когда она забывала бояться. Странно и приятно. Засмеяли бы Тома его рыцари за эту слабость?       Бабочки были частью сказки, которую создал Реддл — для нее. И сто́ило оно того — каждое потраченное на подготовку заклинаний часов, каждая изученная трансфигурация, каждая ошибка, которую он допустил, но исправил, чтобы сейчас они летали, эти крошечные чудеса, и дарили ей радость. Потому что теория, которую Реддл обдумывал все эти дни молчания, значила простую истину — ему больше нравится, когда Мерида не зла на него, а рада и благодарна.       Том не хотел, чтобы она сейчас оборачивалась. Пусть это мгновение продлится подольше — он хотел бы запомнить этот миг…              Гром. Странно, но прорицатели не обещали дождь — так сказала Мерида на уроке у профессора Скорогляда. Том предпочитал доверять ее предсказаниям.       Но этот гром пришел не с неба.       Зачарованная стража, мирно стоявшая у стен весь вечер, вдруг ожила. Доспехи, которые должны были украшать зал и напоминать о славной истории Хогвартса, выстроились в боевые ряды, подняв мечи, щиты и копья. Стук их металлических ног по каменному полу заглушил музыку. Гости замерли, кто-то вскрикнул, кто-то попятился к выходу — началась какая-то суматоха со стороны входов и выходов.       — Что происходит? — голос Мериды сорвался на шепот, отвлекая Тома от созерцания. Он почувствовал, как девушка напряглась, и как ее пальцы вдруг вцепились в рукав его парадной мантии. Это прикосновение — маленькое, отчаянное — остро резануло по нервам.       Со стороны дверей, ведущих во внутренний двор, доносился гул. Тяжелый и грубы, такой зудящий и подобно радиопомехам, постоянно меняющим свою громкость и частоту.       Тем временем во внутреннем дворе послышались голоса. Камень единения, который должен был быть символом мира, теперь пульсировал ярко-серебристым светом, и из него, как из раны, хлынули люди. В черных мантиях, с палочками наготове и в масках, которые мелькали на дешевых, устрашающих листовках. «Присоединяйтесь к голосу правды и силы!», «Вставайте на сторону победителей!» — и с каждого клочка бумаги на тебя взирали черные, хмурые лица, обещающие либо величие, либо смерть.       — Это они, — отпрянув от окон, волнительно воскликнул кто-то из гостей, — Сторонники Грин-де-Вальда!       — Как они сюда проникли?       — Камень… они зачаровали камень. Сделали порталом!       Селестина Уорлок растерянно смотрела по сторонам, пока преподаватели и действующие авроры среди гостей пробирались к дверям и сцене, В тишине, повисшей над залом, звонкий голос одного из гостей прозвучал как хлесткая пощечина:       — Профессор Дамблдор, профессор Диппет, и все дорогие гости, выпускники замечательной школы для чародеев и чародеек Хогвартс! Мы пришли, чтобы вы знали: ни стены замка, ни древняя магия не спасут вас, если вы продолжите мешать великому делу! Грин-де-Вальд придет к власти — и ничто его не остановит!       Мужчина в вельветовом костюме, которому принадлежал голос, стоял совсем близко к фуршетному столу. Взмах палочкой — и на нем возникла та же маска, что презрительно смотрела на собравшихся с лиц недоброжелателей. Теперь он был одним из них. Теперь он — враг.       С другой стороны зала раздался новый голос, ещё более яростный:       — Посмотрите на себя! Привели сюда маггловских отродий и даже связали себя с ними! Браки, дети! Вы позорите все мировое общество волшебников!       И еще:       — Даже преподаете так называемое «маггловедение»! Чему вы учите наших детей? Любви и пониманию к тем, кто сжигал ведьм на кострах?!       Грохот. Остальные ворвались в зал сквозь распахнувшуюся дверь.       Голос Мериды раздался сквозь пелену.       — Том?..       Внутри него что-то оборвалось и тут же сжалось в тугой, холодный ком. Грин-де-Вальд. Человек, которого он безмерно уважал, чьи идеи казались такими правильными, такими своевременными, но столь непроработанными в своей дешевизне, решил устроить акт устрашения прямо в школе? Здесь, в Хогвартсе? В тот момент, когда Мерида стояла рядом и дрожала от страха?       — Том! — взволнованно позвала его Маркл, и первая же реакция слизеринца — обогнуть ее, заслонив собой.       В этот самый момент зал взорвался паникой. Кто-то побежал к выходу, кто-то выхватил палочки, готовясь защищаться. Зачарованные доспехи, не разбирая, кто свой, кто чужой, двинулись в сторону нарушителей, но те были готовы — первые ряды стражей встретили залпом заклинаний, и металлические тела рухнули на каменный пол, поднимая облака пыли.       Том не видел всего этого, потому что в тот же миг из тени за кулисами выступила фигура в черном — невысокая, коренастая, с палочкой, направленной прямо в него.       — Ступефай!       Красная вспышка ударила в стену в сантиметре от его головы. Том уклонился, даже не думая, и дернул за собой испугавшуюся девушку. Палочка уже была в руке.       — Протего!       Щит вспыхнул голубоватым светом, принимая на себя следующий удар. Мерида, стоявшая рядом, вскрикнула, прижалась к стене, и трясущимися руками едва ли не выронила магический инструмент.       — Уходи! — рявкнул Том, даже не глядя на пуффендуйку.       — Нет! — ее голос прозвучал тверже, чем он ожидал.       Враг атаковал снова — «Инкарцеро», и веревки, подобно коблам, полетели на них. Том отбил, ответил «Депульсо», и нападающего отбросило на несколько шагов назад, но он устоял, лишь покачнувшись.       — С дороги, мелюзга! — из-под маски послышался грубый, недовольный голос, — Мне лишь нужно переговорить с мисс Уорлок!       — Локомотор Виббли! — выкрикнула собравшаяся Мерида, и у мужчины мгновенно отнялись ноги. Он стал заваливаться на пол, и этого момента оказалось достаточно. Том не упустил шанса — «Экспеллиармус», точный, резкий, выбил палочку из его руки, и враг, оставшись безоружным, осел на пол, грязно выругавшись; еще пара мгновений, и мужчину откинул мощным «Депульсо».       — За мной, — бросил Том Мериде, схватив ее за руку. Пальцы у нее были холодными и тряслись. Слизеринец сжал их крепче, стараясь передать девушке хотя бы каплю своей уверенности — а та, сказать по правде, блекла с каждой прожитой секундой.       Но он защитит Маркл.       Они выбежали на сцену — взглядом юноша зацепился за удаляющуюся фигуру певицы. Плевать, о чем там недруг хотел «поговорить» с либеральных взглядов Уорлок — прямо сейчас ему было совершенно не до этого.       Зал был в хаосе. Большинство гостей старалось выбежать на улицу — кто-то пытался трансгрессировать (бессмысленно, ведь это Хогвартс, и антиаппарационные чары здесь работали исправно), кто-то пробирался к своим каретам, расталкивая толпу локтями и не жалея никого. Остальные метались по залу, как мухи в банке, а кто-то уже колдовал, защищая себя и близких. Профессор Дамблдор был в гуще событий — его палочка работала без остановки, отбрасывая ослепительные всплыхи, сдерживая натиск, прикрывая отступающих. Фигуры в темных масках, казалось, сражались с ним, но не нападали — просто отвлекали, тянули время, играли в какую-то свою, непонятную игру. Диппет, бледный, растерянный, отдавал приказы стражам у главного входа, но доспехи гибли один за другим — металлические тела падали с грохотом, поднимая тучи пыли.       Устрашающая демонстрация обернулась самым настоящим нападением.       — Не отходи от меня! — крикнул Том, отбивая еще одно заклинание — случайно ли или намеренно влетевшее на сцену, пока они пробегали у портьеров. Там, за тяжелыми складками бархата, был выход в восточные коридоры — кратчайший путь к гостиным и безопасности. Надо было запихнуть туда Маркл и запереть дверь, чтобы…       — Круцио!       Том не ожидал.       За занавесками, где скрылась Уорлок и куда они сами направились, уже стоял приспешник Грин-де-Вальда. Стоял и ждал. Заклинание ударило в плечо — обожгло, скрутило мышцы, пронзило каждую клетку тела такой болью, какой Том никогда не испытывал. Никогда. Даже когда тренировал своих рыцарей, даже когда разрешал Лестрейнджу продемонстрировать «любимое» заклинание рода на себе — это было не то. Не так. Не сейчас. Он не удержался на ногах — колени подогнулись, и он рухнул на пол, сжимая зубы, чтобы не закричать.       Черт возьми. Они нападают на детей.       — Том! — Мерида бросилась к нему, упала на колени рядом, и накрыла его лицо теплыми, дрожащими ладонями. Теплыми. Точно, Маркл становится словно печка, когда волнуется. Ее испуганное прикосновение было единственным, что он почувствовал сквозь это безумие.       Палочка выпала из ее рук и упала рядом с его лицом.       Девушка попыталась поднять ее, направить на фигуру в маске, которая уже замахивалась для нового удара, но пальцы не слушались, а в голове была только белая пустота. Она раскрыла рот, чтобы выкрикнуть заклинание, но из горла не вырвалось ни звука. Ни единого. Только сдавленный, хриплый всхлип.       Ну же.       Инсендио.       Но она не могла. Она просто не могла.       Если бы не оказавшийся рядом Альбус Дамблдор, могло случиться что-то явно нехорошее.       Напавший на них мерзавец ретировался, применим частичную трансгрессию внутри зала, едва успев увернуться от заклинания мужчины.       — Мисс Маркл, уводите мистера Реддла и всех старост! — яростно скомандовал профессор, безостоновочно колдуя. Лишь только мощь и твердость его голоса придали девушке, упавшей перед атакованным Томом на колени, сил сдвинуться с места.       — Пошевеливайся, Мерида! — рядом возникла Фабрисия Нотт, за ней — Закари, Эва, Альфард и другие. Септимус, который был среди тех, кто оказался ближе всех к сцене, и имел хороший угол обзора, успел собрать всех студентов. Блэк немедля подхватил Тома, и вместе с пуффендуйкой они помогли ему встать на ноги.       Голова кружилось. Во рту было мерзко — металлический вкус; прикусил язык от неожиданности. Ноги едва держали. И хотя Том не понаслышке знал, что такое Круиатус, не мог до конца прийти в себя. Мышцы все еще сокращались самопроизвольно, руки тряслись, зрачки не могли сфокусироваться. Гадство.       — Бежим! — крикнул Септимус, оглядываясь на сцену, где уже начали рушиться декорации.       Группа рванула к боковому выходу, тому самому, что вел в восточные коридоры. Том опирался на Альфарда — тот оказался неожиданно сильным для своего щуплого телосложения, — чувствуя, как мышца тела протестуют против каждого движения. Мерида бежала рядом, то и дело оглядываясь на него, и в ее глазах был такой страх, какой Том видел лишь дважды — давно, в вагоне Хогвартс-экспресса при виде убийц из числа Грин-де-Вальдовских приспешников, и в приюте, когда на их головы летели бомбы.       Они миновали последний ряд кресел и оказались у служебной двери. Там, на полу, в луче света, пробивавшегося из зала, лежала Селестина Уорлок. Без сознания, с неестественно вывернутой рукой. Рядом валялся обломок ее микрофона. Кто-то из нападавших явно успел добраться до нее раньше, чем они смогли бы помочь.       — Черт, — выдохнул Септимус, но останавливаться не стал.       Фабрисия пропустила всех вперед, последней вошла в коридор, резко развернулась и взмахнула палочкой.       — Коллопортус!       Дверь вспыхнула желтоватым светом, и заклинание легло на нее тяжелой, почти нерушимой печатью. С той стороны, из зала, донеслись приглушенные крики, звон разбитого стекла, чей-то крик. А потом — глухой удар, будто кто-то бросил тело о дверь.       Студенты замерли. Кто-то всхлипнул — кажется, Эва. Кто-то выругался сквозь зубы. Мерида прижала ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу крик, и только сейчас, обернувшись и посмотрев на шокированные лица каждого, увидела, почему Эва плакала.       Кровавое пятно расползалось на плече Квортон по светлой ткани платья. Она стояла, опираясь на Закари, и ее лицо было белее мела. Мерида никогда не видела столько крови на живом человеке — даже когда бинтовала Тому руку на третьем курсе. Ее стало потряхивать — мелкой, нервной дрожью, которую она не могла контролировать.       — Эва! — обеспокоенно выдохнула она, — Что произошло?       Вместо нее сквозь тихий стон боли ответил Закари.       — Заклинание. Или осколок, когда рухнула декорация — я не совсем понял…       — Так, все выдохнули, — перебила его Фабрисия, — Идемте, скорее. Квортон, Реддл, держитесь.       Они пошли по коридору — быстро, но без паники, стараясь не смотреть друг на друга. С каждой минутой звуки сражения становились тише, по мере того, как они удалялись от эпицентра. Стоило им сделать всего двадцать шагов, как из-за поворота на них вынырнули привидения — Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон и Кровавый Барон. Оба выглядели встревоженными, насколько это вообще возможно для бесплотных сущностей.       — В коридорах чисто, — доложил рыцарь, — Ни одного чужого. Но в башнях… в башнях неспокойно.       — Гриффиндорцы видели из окон, — добавил Барон, — Они паникуют. Когтевранцы тоже. А в подземельях…       — В подземельях слышали шум, — перебил его Николас.       — Поняла, разберемся, — отчеканила Фабрисия, взяв на себя роль временного лидера. Мерида бросила взгляд на Реддла — тот, шипя от боли во всем теле, потирал переносицу.       Когда Нотт повернулась к остальным, Том, опиравшийся на Альфарда, вдруг выпрямился. Сделал шаг вперед — и замер, превозмогая боль. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но он смотрел на всех с той самой холодной решимостью, которую они привыкли видеть на собраниях старостата. Которая сейчас была необходима. Кто, если не он?       — Все идут по своим гостиным и следят за порядком. Не допускайте разведения паники среди учеников. Приведения, организуйте всех духов. Сэр Николас, проследите, чтобы призраки каждого факультета в случае необходимого докладывали до старост, — сказал он, и хотя голос его был слабее обычного, в нем чувствовалась сталь, — Я организую оставшуюся стражу замка.       — Ты едва стоишь на ногах, — возразила Мерида, делая шаг к нему навстречу. Том переводит на нее взгляд, фокусируется. Бравый маленький звереныш, ну вот что ей неймется? Почему она не может просто послушно кивнуть?       — Я справлюсь, Маркл.       Он точно справится. Эта школа — его дом. Единственное место, где он был кем-то. У него больше ничего нет, черт возьми.       Мерида с трудом кивнула, соглашаясь.       — Эве нужен врач, — напомнил Закари, поворачиваясь к остальным, — Немедленно.       — Мадам Аберкромби должна отдыхать у себя в Больничном крыле, — заметил Альфард.       — Я ее отведу, — Мерида уже взяла Эву за здоровую руку, осторожно перехватывая ее у Закари, — Ты иди в гостиную, Трелони. Скажешь остальным, что с ней все будет в порядке.       Ну конечно — подумал Том. Разумеется, она вызвалась помочь, а у самой-то поджилки трясутся.       — Тогда решено. Вопросы? — уточнил Реддл.       Вопросов не было.       — Тогда — действуем, — закончил Септимус.       Группа распалась. Том остался на месте, провожая всех взглядом, пока коридор не опустел. И только тогда позволил себе выдохнуть.       Прислонился спиной к стене, закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к собственному телу. Холод камня пробирал сквозь мантию и костюм, до самых костей, но это было почти приятно после той огненной агонии, которую он только что пережил. Круциатус оставил после себя мощный след — тот ни в какое сравнение не шел с жалкими попытками причинить друг другу боль их маленький клуб по интересам. Сейчас — словно мышцы помнили каждое сокращение и каждую судорогу. Лишь спустя долгую, вечно тянущуюся минуту, Реддл открыл глаза, заставил себя отлепиться от стены. Шаг. Второй. Третий.       Дополнительный арсенал зачарованных доспехов находился в той части подземелий, куда обычно не заглядывали ни студенты, ни преподаватели. Старая, давно не используемая комната, где доспехи стояли рядами, ожидая своего часа. Том толкнул дверь, и она поддалась с тяжелым, протяжным скрипом.       Ему дали доступ, когда профессор Диппет помогал старостату с подготовкой вечера. И Реддл запомнил порядок заклинаний.       — Пробуждение, — приказал он, поднимая палочку, — Все на защиту замка. Приоритет — гостиные, входы и основные коридоры. Никого из студентов не подпускать к Бальному залу, и наоборот.       Металлические тела зашевелились. Одно за другим они сходили с постаментов, выстраивались в шеренги, поднимали мечи и копья. Том отдавал приказы коротко, четко — кто, куда, на что реагировать. Голос его звучал ровно, почти скучающе, но внутри все клокотало. Сердце рвалось из груди, тянулось узнать, добралась ли одна до боли сердечная идиотка до своей барсучьей норы и безопасности. Бум. Бум. Бум.       Когда последний доспех вышел из комнаты, Том подошел к окну. Узкое, стрельчатое, оно выходило на западную часть замка — туда, где за стенами начинался Запретный лес, а где-то дальше, за холмами, простиралась равнина. Он видел, как кареты — те, чьи хозяева смогли выбраться, — на фестралах поднимались в воздух, удаляясь от замка. Видел вспышки трансгрессии на границе леса. Кто-то уходил так, кто-то — иначе. И никто не оглядывался.       Мимо прошел один из доспехов. Сделал несколько шагов, остановился. Том хотел уже приказать ему двигаться дальше, когда металлическая рука поднялась в жесте, похожем на приветствие.       — Добрый вечер, мистер Реддл.       Том замер. Узнал — тот самый, болтливый, единственный и неповторимый, который паролем охранял проход в кузницу. Тот, который всегда здоровался, и которого Том лично зачаровал на это.       Что он вдруг здесь забыл среди прочих?       — Слышал команду? Следуй за остальными, — сухо ответил Том, стараясь, чтобы голос не дрожал, — Молчи и не подавай виду о том, что разговариваешь. Никому ни слова, ясно тебе?       — Служу и повинуюсь, сэр. Но признаться честно, я озадачен не меньше вашего. Вы наверняка переживаете за друзей. И я тоже за своего друга переживаю, поэтому постараюсь выполнить ваши инструкции как можно скорее и с вашего позволения его отыскать.       Том смотрел на него, не понимая, о чем жестянка вообще толкует. Сердце все еще ревело в груди, не желая успокаиваться. Бум. Бум. Бум…       — Мой молчаливый коллега пропал пару часов назад. Ушел, представляете? Я ему вслед велел остановиться, да только не послушал. Что ж, будет славно, если я его найду, пока выполняю ваше приказание. Надеюсь, он не вляпался в неприятности.