Бабочка без крыльев

      Эстебан чувствовал себя крайне хреново. Если бы кто-то спросил, как именно — слова бы просто не нашлись.       Поэтому он выбрал этот день. Холодное, серое утро опустилось на Хогвартс — такое же тяжелое и такое же беспросветное, как его мысли. Небо висело низко, хмурое от невыпавшего снега, и поле для квиддича пустовало — идеальное время, чтобы побыть одному. Мороз не чувствовался. Должно быть, агония в груди не давала инею проникнуть под кожу.       Сундук со снаряжением открылся со скрипом — старым, ставшим уже родным за четыре года игры в команде. Эстебан запустил руку внутрь — какой идиот опять не навел за собой порядок? — перебирая мячи и перчатки, пока пальцы не наткнулись на снитч. Маленький, золотой, с едва заметно пульсирующими крыльями. Он зажал его в кулаке, чувствуя, как тот бьется в ладони — живой, нетерпеливый, такой же, каким Розье был всегда. Поэтому он ловец.       Через неделю — игра. Возможно, последняя в сезоне, если Слизерин продует Гриффиндору. А если выиграют — тогда финал, шанс утереть всем нос, шанс почувствовать себя победителем. Мысль об этом была сладкой. Эстебан не представляет жизни без этой громкой роли.       Но ребра выгрызала паника.       Мать. Франция. Политический вечер, на котором соберутся представители всех магических министерств и Грин-де-Вальд собственной персоной — живой, великий, при взгляде на которого у Эстебана сводило живот. Винда Розье ждала единственного сына, будущего выпускника. Она безмерно хотела показать свое «сокровище» гостям, чтобы поставить его перед камерами, заставить говорить то, что нужно сказать и организовать для своего бестолкового сына лучшее будущее.       «Вставайте на сторону победителей!» — гласили листовки…       Он и без этого может быть победителем.       Эстебан сжал снитч сильнее — почти до боли, — и выдохнул. Пар облачком повис в холодном воздухе и растаял, как все его надежды на простую, понятную жизнь.       — Розье.       Голос ударил со спины, как непростительное. Эстебан обернулся, готовый послать наглеца куда подальше, но слова застряли в горле. Алисандер Пруэтт стоял в трех шагах, скрестив руки на груди — в одной из них он держал свою метлу. Его рыжие волосы растрепал ветер, невыносимо наглое лицо было красным от холода, а в глазах горело знакомое по совместным матчам раздражение.       — Чего тебе? — грубо бросил Эстебан, не разжимая кулака. Этого придурка еще не хватало. Счастливый ублюдок, свободный от предрассудков, весь из себя благородный и важный, будущий потомственный аврор — не иначе, зазнавшийся индюк и заноза в заднице.       — Тренироваться пришел, — Алисандер кивнул на поле, — Но, кажется, кто-то занял мое место.       — Твое? — Эстебан усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость — такая удобная, такая привычная жизни Розье, — Поле общее, Пруэтт. Или тебе мамочка купила личное?       — А твоя уже, видать, купила все, что может, — огрызнулся Алисандер, делая шаг вперед, — Мне все было интересно, как тебе шоу? Твоя семья, должно быть, в полном восторге от того, что случилось на вечере выпускников.       В воздухе запахло напряжением. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего несколькими метрами непротоптанных сугробов. Розье даже нечего было ответить. Конечно же, его матушка была рада удачной демонстрации. Не мудрено, была к этому причастна, как никто другой.       — Тебе-то какое дело? — процедил Эстебан.       — Мне? — Алисандер прищурился, глядя на него в упор, — Из-за этого матч хотят отменить. Все матчи в этом году. И после Рождества половину учеников не хотят отпускать обратно в школу.       Эстебан почувствовал, как внутри все закипает. На кой черт рыжеголовый ему сейчас все это говорит? Он что, виноват в случившемся? В том, что его мать связалась с этим безумцем? В том, что он родился не в той семье?       — Ты думаешь, я рад этому? — процедил Розье, сжимая челюсть так, что она заныла, — Ты думаешь, мне не плевать на весь этот цирк? Или, может, считаешь, что я тогда стоял и аплодировал?       — А разве нет? — Алисандер усмехнулся.       — Да что ты можешь знать, Пруэтт! — взорвался он, бросая снитч на землю. Золотой шарик жалобно звякнул о ледяную корку и замер, перестав биться, — Ну, конечно, я так и мечтаю захватить всю школу и переписать под себя! Ну, разумеется, и в первую очередь от гриффиндорских тупиц избавлюсь!       Удар пришелся в плечо — Алисандер не ожидал такой ярости. Или ожидал, но не такой силы. Эстебан не помнил, что на самом деле начал это первым, но помнил только, что через секунду они уже сцепились, скользя по снегу, обмениваясь глухими ударами, в которых не было ни техники, ни красоты — одна голая, животная, отчаянная ярость. Он чувствовал, как саднит костяшки, и как чужая ладонь вцепилась в воротник его мантии и не отпускает.       — По-твоему это весело?! — шипел Эстебан, прижимая брыкающегося гриффиндорца к земле. Снег скрипел под ними, таял от жара их тел, превращаясь в ледяную кашу, — Не лезь ко мне с нотациями, Пруэтт! Не лезь, тебе говорю! Ты ничего не знаешь! Ни-че-го!       Внутри всё смешалось — раздражение, стыд, ярость, желание ударить не только Пруэтта, но и себя, своё дурацкое упрямство, свою глупую гордость, свою мать, которая никогда не смотрела на него так, как смотрит на портрет покойного отца.       Никто понятия не имеет, как важно Эстебану быть на поле. Ему тошно от мысли, что игры отменят — он этого не хотел! Он хочет быть здесь, чувствовать ветер, ловить снитч и орать от восторга, когда трибуны взрываются криками. Но его тащат в треклятую Францию — и друзья, самые близкие, потакают этой идее!       — Срать я хотел на этот матч!       — Что, замену себе нашел? — выплевывает Пруэтт, пока на губе алеет трещинка.       Слом. Замена. Может, просто сдаться? Плыть по течению, уготовленном матерью, даже если конец пути — смертельное падение с водопада? Гадство. И чувство бессилия от того, что замену он и вправду нашел.       — Именно, — сказал он спокойно, и в этом спокойствии была вся тяжесть его решения.       Отвратительно от самого себя.       — Ты не понимаешь, — выдохнул Эстебан, ослабляя хватку, — Ты вообще не понимаешь.       Они откатились друг от друга, тяжело дыша, и замерли на холодной земле. Снег, которого не было всю ночь, вдруг начал падать — медленно, крупными хлопьями, ложась на лица, на формы, на землю и отброшенные в сторону метла. Эстебан смотрел в серое небо и чувствовал, как снежинки тают на щеках — или это были не только они?       — Срать я хотел на этот матч, Пруэтт, — повторил он тихо, почти безжизненно, и сам не узнал свой голос, — Как мне все надоело…       Повисла тишина. Снег падал все гуще, укрывая их белым покрывалом. Наверное, за это время Пруэтт успел что-то понять. Без лишних слов и разъяснений, а по надорванному голосу и красным, замыленным глазам слизеринца. Алисандер смотрел на Эстебана долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул — как-то по-своему, понимающе, без прежней насмешки.       — Не смей растерять эту прыть. Через неделю на поле играй так же.       Эстебан не ответил, смаргивая удивление. Он продолжил глядеть на небо, пока по груди стало разливаться приятное чувство. Его главный соперник ждет финальной схватки в году. Ох, как же сильно Розье тоже это предвкушает.       Неожиданная поддержка Пруэтта вернула надежду. Он успеет. На игру. И на вызов матери. А потом — будь что будет.       — Вставай, — сказал Алисандер, поднимаясь и протягивая ему руку, — Потренируемся.       Жест перемирия и вызова. Эстебан посмотрел на его ладонь, потом на его лицо. Резко поддался вперед с желанием отбить руку, сказать что-то гадкое в духе «отвали» и уйти. Но вместо этого обхватил холодную ладонь и встал, чувствуя, как снег осыпается с мантии.       Они сели на метла. Снитч, подхваченный ветром, нетерпеливо взлетел. Розье сорвался с места, летел за ним что есть мочи, и даже оставил Алисандера позади. Протянуть руку — и снитч окажется в ладони. Он победит, победит!..       

***

      Эстебан сжимал в руке снитч — маленький, золотой, еще теплый после матча. Крылья его были сложены, он больше не трепыхался, не пытался вырваться. Пойманный.       Он выхватил его прямо перед носом Алисандера и принес своему факультету победу. Команда скандировала его имя — ты успел, Эстебан, ты успел!..       — Ты опоздал, Эстебан. Ты опоздал.       Голос матери пронзил тишину квартиры, как заклинание. Винда Розье стояла посреди гостиной, затянутая в строгое вечернее платье, с идеально уложенными волосами и холодным, недовольным лицом. Она выглядела так, будто сошла с портрета — холодного и величественного, похожего на те, что висели в их семейном поместье.       — Я был на матче, — ответил Эстебан, не поднимая глаз. Снитч перекатился в его пальцах, и он поймал себя на том, что считает удары его крыльев. Один. Два. Три.       — Я знаю, где ты был. — Винда сделала шаг к нему, и пол под ее каблуками жалобно скрипнул, — Ты выглядишь ужасно. Волосы, мантия, эта… эта вонь от пота. Ты своим видом кого впечатлить собрался?       Эстебан промолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Она всегда была права.       Винда взмахнула палочкой, и Эстебан почувствовал, как его одежда начинает меняться — галстук завязался сам собой, манжеты выровнялись, волосы пригладились. Это было грубое, почти насильственное действие. Каждый жест матери ощущался как крик — ты не справляешься, я должна делать все за тебя, глупый ребенок.       — Через полчаса прием, — сказала Винда, отступая на шаг, чтобы оценить результат, — Ты должен быть рядом со мной. Грин-де-Вальд лично спросил о тебе.       Эстебан поднял голову, наконец посмотрев на нее. В ее глазах не было тепла.       — Это не наша квартира, — вдруг сказал он, оглядываясь.       И правда. Семейное жилье, доставшееся от предков по материнской линии, находилось далеко отсюда, в тихом квартале, где жили старые волшебные семьи. Здесь же все было чужим: мебель, запахи, фотографии на каминной полке. Эстебан подошел к последним поближе, вглядываясь в лица. Семья. Должно быть, магглы. Женщина с темными волосами, мужчина с усами, дети. Они улыбались с фотографии и, должно быть, все до единого уже…       — Квартира перешла в собственность движения, — сказала Винда равнодушно, заметив его взгляд.       Эстебан не ответил. Он чувствовал себя инородным телом — слишком живым, слишком грязным, слишком настоящим для картинки, которую рисует фамилия Розье.       — Подушись одеколоном, буду ждать тебя у двери, — приказала Винда, не глядя на него, прежде чем выйти из комнаты, — И выброси эту игрушку.       Эстебан сжал снитч сильнее. Не выпустил.       — Да, — сказал он и пошел в комнату, которая должна была стать его на эту ночь.       Снитч трепыхался в ладони, и это было единственное, что напоминало ему: Эстебан все еще жив.

***

      Залы тонули в золотом свете, отражавшемся от высоких зеркал и полированного дерева. Эстебан шел рядом с матерью, чувствуя, как взгляды скользят по нему — оценивающие, любопытные, равнодушные. Старые аристократы с идеальными осанками, военные в мундирах, журналисты с блокнотами и перьями наперевес — все они были частью этого механизма, большой, хорошо смазанной машины, которая называлась «движение».       О-о, движение Грин-де-Вальда не могло не быть самой обсуждаемой вещью в магическом мире. О нём говорили в гостиных и на кухнях, в министерских кабинетах и в грязных трактирах Косого переулка. Одни боялись, другие восхищались, третьи делали вид, что его не существует, — но никто не мог его игнорировать…       — Держи спину прямо, — прошептала Винда, не разжимая губ, — И улыбайся. Ты — будущее. Они должны видеть, что будущее в надежных руках.       Эстебан послушно выпрямился, будто аршин проглотил, как учили на уроках этикета. Краешком губ изобразил вежливую, ничего не выражающую улыбку — такую же фальшивую, как бриллианты на шее у какой-то дамы в розовом, стоявшей слева. Внутри все сжалось в тугой, холодный ком.       В центре зала, окруженный свитой, стоял Геллерт Грин-де-Вальд во плоти. Он выглядел ровно так, как на листовках, — властный, уверенный, почти величественный. Но вблизи его глаза казались старше, чем на фотографиях. И холоднее.       Эстебан видел его пару раз, но так и не смог привыкнуть к его…ауре, что ли. Такая бывала у Реддла, Лестрейнджа, отца Абраксаса, однажды — даже у профессора Дамблдора.       Винда подвела сына к нему, и круг расступился, пропуская их.       — А, молодой Розье, — Грин-де-Вальд посмотрел на Эстебана с легким, едва заметным интересом, — Рад вас видеть. Наслышан о ваших успехах. В квиддиче, разумеется. Полагаю, вы подаете большие надежды?       — Благодарю, — ответил Эстебан ровным голосом, — Но не меньше, чем квиддич, меня воодушевляет идея строить будущее, которое вы видите для магов.       Ну и дрянь льется из его рта. Сплошное подхалимство и пустая лесть — ох, зато как приосанилась матушка, ну точно довольна. Она разыгрывала эту шахматную партию годами. Грин-де-Вальд, надо сказать, тоже одобрительно усмехнулся. И, как выяснилось, заметил скованность Розье, поэтому, обведя взглядом присутствующих, гордо произнес:       — Мы строим будущее для таких, как вы, — продолжал мужчина, показав на юношу рукой, — Для молодых, сильных, амбициозных. Не для тех, кто цепляется за старые порядки, боится перемен и прячется от мира. Тем более, что тебе ни к чему скромничать перед собравшимися — ведь ты уже помогаешь нам.       Эстебан кивнул, чувствуя, как от последних слов волшебника внутри поднимается тошнота.       Грин-де-Вальд повернулся к Винде и остальным своим приближенным, понижая голос, и Эстебан услышал:       — Ваш сын проявил себя, мадам Розье. Артефакт сработал безупречно.       Винда улыбнулась. Светской, холодной улыбкой, которую Эстебан ненавидел больше всего на свете, потому что была слишком злой и хитрой, но почему-то была для сына единственной.       — Он всегда рад помочь общему делу, — ответила она, и ее взгляд скользнул к слизеринцу.       Эстебан почувствовал, как кровь приливает к лицу, и заставил себя улыбнуться. Губы вновь растянулись в вежливую, ничего не выражающую маску.       — Я был рад помочь общему делу, — повторил он, — но…       Заткнись. Ничего не говори.       — …были пострадавшие среди студентов.       Он замер, ожидая реакции. Винда бросила на него быстрый, предостерегающий взгляд, но Грин-де-Вальд лишь чуть наклонил голову, давая понять, что слушает.       Сердце забилось чаще.       Грин-де-Вальд помолчал несколько секунд. Его лицо оставалось непроницаемым — ни тени сожаления, ни тени оправдания. Только спокойная, почти отеческая снисходительность.       — Война, молодой человек, — сказал он наконец, — никогда не обходится без жертв.       А мы воюем за правду. Ты знаешь, что то, что произошло в Хогвартсе, было демонстрацией, не более. И иногда, чтобы пробудить людей ото сна, приходится действовать жестко.       — Но мои друзья… — начал Эстебан, и его голос дрогнул.       — Это были твои друзья? Они будут в порядке, — перебил Грин-де-Вальд, и в его тоне не было заботы. Только уверенность, — Приношу свои извинения за то, что мои люди сработали так неаккуратно. Но такие, как вы, юноша, и ваши друзья — сильные, талантливые — должны понимать: иногда страдают невинные. Это цена, которую мы платим за лучшее будущее. Для всех, и для вас тоже.       Винда положила руку на плечо сына — жест, который должен был выглядеть материнским, но был лишь напоминанием: молчи, не перечь, остановись, пока я сама тебя не заткнула.       Эстебан сглотнул ком в горле. Он хотел закричать, хотел сказать, что его друзья не были частью этой «цены», что они не выбирали быть пешками в чужой игре. Но он знал, что любой протест будет бесполезен.       — Я понимаю, — выдавил он, и эти слова были самой большой ложью, которую он когда-либо произносил, — Вы абсолютно правы, сэр. Это мелочи. И позвольте сказать, что я вам признателен за каждое слово. Я этого не забуду.       Слова прозвучали как чужие. Каждый звук, каждый слог отдавал во рту горечью, будто он говорил не по-английски и не на французском, а на каком-то чужом, мертвом языке, где не было места для жалости.       А зачем себя жалеть?       Это ведь он зачаровал треклятый камень во внутреннем дворе.       Черт. Он.       Грин-де-Вальд кивнул, удовлетворенный, и переключил внимание на других гостей. Винда жестом велела сыну отойти и смешаться с толпой.       Эстебан отошел к дальней стене, прижался спиной к колонне и незаметно вытер вспотевшие ладони о брюки. Снитч — сакральное, маленькое сокровище, занимающее ему сейчас собственное сердце — лежал во внутреннем кармане пиджака. Розье сжал его пальцами, чувствуя, и готов был поклясться, что он бьется — но, конечно же, снитч не мог, и ему это чудилось.       Это был он. Он зачаровал один из доспехов — старую, незаметную статую, о которой никто не знал кроме их клуба. «Очередная стража вечера, никто не заподозрит» — подумал он тогда. И доспех прошел. Бесшумно, незаметно, никем не остановленный. А потом, когда камень единения остался без присмотра, он прислонил к нему артефакт, переданный матерью.       Сам вроде не попался.       Точно ведь — не попался?       Да какая разница? Он даже не извинился перед Томом, не признался…       Эстебан провел рукой по лицу, прогоняя наваждение. Нужно было развеять этот страх. Не перед Грин-де-Вальдом — тот был лишь символом, лишь идеей. Страх перед тем, что он становился частью этого. Частью машины, которая перемалывала людей, жизни, надежды. Частью того, что он всегда презирал.       Но выхода не было. Друзья попросили, мать попросила. Эстебана, правда, никто не спросил.       — Выглядишь уставшим, — раздался голос рядом, — Может, тебе принести воды?       Эстебан вздрогнул, обернулся, чувствуя, как сердце пропустило удар. Светловолосая красавица в блистательном платье, которое струилось при каждом движении, точно водопад. Эстебан сглотнул, щеки его чуть покраснели. Женщина подчеркнула все свои достоинства и была способна украсть внимание каждого в этом зале. Она смотрела на него с легкой, неловкой улыбкой.       — Просто устал, — ответил Эстебан, возвращая на лицо вежливую маску.       — Конечно, — кивнула она, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Или насмешку. Эстебан не мог разобрать.       — Мэм, вы…?       — Куинни Голдштейн, милый. Можно просто Куинни. Я не люблю «мэм», это звучит так, это напоминает о возрасте.       Голдштейн — фамилия, которую он однажды слышал от Винды. Легилимент, перебежчица — ее мадам Розье завербовала в начале осени. Неоднозначная фигура, по заверениям все той же Винды, но весьма полезная единица.       Не дав юноше сообразить, что делать с этим неудобным знакомством, женщина сложила брови домиком и заговорила:       — Если тебе хочется побыть одному, советую балкон на втором этаже. Там никого нет — и вряд ли кто-то придет. Все слишком заняты, делают карьеру, имя и пьют шампанское.       Розье растерянно кивнул на столь неожиданное предложение. Щедрое, надо сказать, и крайне своевременное — у него уже начинало рябить в глазах от количества лиц.       — Читаете мысли, мадам? — улыбка стала чуть кривой, — Как невежливо.       Это было сказано больше в шутку, но женщина, кажется, отнеслась к его словам серьезнее, чем следовало.       — Для того, чтобы понять, что у тебя на душе, ни к чему проникать в твой разум, — на этом моменте Куинни сочувственно поджала губы, — Ты сын Винды, верно?       Розье снова кивнул, на сей раз тверже.       — Мучения совести могут изводить душу годами. Не стоит этим увлекаться, ты еще юн.       — Я прошу вас не читать мои мысли, — крайне вежливо процедил Эстебан, не моргая.       Должно быть, что-то во взгляде юноши сильно встревожило женщину, поэтому она, напоследок улыбнувшись, покинула его общество. Что ж, в чем-то она, эта Куинни Голдштейн, безусловно, была права.       Где-то вдалеке Грин-де-Вальд продолжает свою речь, обещая новую эру, величие, очищение.       В соседней комнате, куда он зашел почти случайно, было тише. Здесь не было гостей — только несколько мужчин в строгих костюмах, склонившихся над пергаментами, и одна женщина с короткой стрижкой, которая что-то быстро писала пером. На столе лежали карты, диаграммы, какие-то непонятные Эстебану схемы.       — …шестьдесят два процента по Шотландии, — услышал он обрывок фразы, — во Франции — почти семьдесят. Германия колеблется, но перевес на нашей стороне.       — А Англия?       — Англия, как всегда, уперлась.       Эстебан замер у двери, делая вид, что рассматривает книжный шкаф. Грин-де-Вальд лидирует в предварительных оценках — еще не финал, но цифры были уже говорящими. Выборы в Международную конфедерацию волшебников были для мага не просто возможностью получить власть — они были оправданием. Легитимностью и билетом в новый, чудный мир.       Эстебан часто думал над тем, как он относится к магглам. Скорее безразлично, чем с ненавистью. Идиотов среди них столь же много, сколько и среди волшебников.       — Молодой человек? — женщина с короткой стрижкой заметила его, выдернув из прострации, — Вы потерялись?       — Нет, — ответил Эстебан, выпрямляясь, — Я помешал?       Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, а потом кивнула куда-то в сторону:       — Журналистов пропустили к восточному крылу. Если вы ищете их, то они там.       — Я не ищу журналистов, — сказал Эстебан, но женщина уже отвернулась к своим пергаментам.       Он вышел в коридор, чувствуя, как тяжесть в груди становится все невыносимее. Может быть, действительно уйти на балкон? Где же здесь лестница?..       — Эстебан!       Голос матери был резким, как щелчок хлыста. Он обернулся. Винда стояла в дверях главного зала.       — Интервью, — коротко обозначила она на подходе, — Для «Еженедельного пророка». Они хотят услышать мнение молодого поколения.       — Я не…       — Давай, идем, — перебила Винда, уводя сына к восточному крылу и поправляя его галстук на ходу.       Эстебан смотрел на нее — на ее идеально уложенные волосы, на холодные глаза, на безупречную брошь на вороте. Идеально для интервью с любимым сыном. Она была красивой. И чужой. Как всегда.       — Понял, — сказал он.       Большинство интервью проходили на улице — так, чтобы случайные зеваки и прочие издания могли подслушать, отснять материал для колдографий. Пока они шли, Эстебан повторял заученный текст. Ему предстояло сделать это.       За то время, что они были на приеме, ночь успела опуститься на Париж густой, непроглядной тьмой, которую разрывали только редкие огни магических фонарей. Падал редкий, тихий снег. Эстебан вышел на улицу следом за Виндой, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо, разгоняя остатки тепла. Здание, где проходило мероприятие, было старым, с массивными колоннами и широкими ступенями, которые вели к парадному входу — туда, где уже толпились люди.       Он не ожидал такого количества репортеров. Десятки стояли за ограждением, щелкая колдофотоаппаратами, перекрикиваясь, выкрикивая вопросы, на которые никто не собирался отвечать. Вспышки резали глаза, оставляя после себя фиолетовые пятна на сетчатке.       Эстебан на секунду зажмурился, сделал глубокий вдох и заставил себя открыть глаза.       — Сюда, мистер Розье! Сюда, пожалуйста!       — Мистер Розье, как самый юный участник движения, вы оцениваете текущую ситуацию в магическом мире?       — Повернитесь, пожалуйста! Еще один снимок!       Винда легонько подтолкнула его в спину, и Эстебан сделал шаг вперед, на ступени, где уже стояли некоторые другие гости, давая короткие, отрепетированные интервью. Он поднялся, повернулся к толпе, и свет колдофотоаппаратов обрушился на него, как удары заклинаний.       Улыбайся.       — Мистер Розье, как вы оцениваете текущую ситуацию в магическом мире?       — Ситуация требует перемен, — ответил Эстебан, и слова полились сами собой — те самые, которые вложила в его уста мать, — Старые порядки изжили себя. Молодое поколение хочет видеть будущее, где волшебники — не пустое место. Мы заслуживаем быть услышанными.       — Многие считают, что Грин-де-Вальд — это опасность. Что вы на это скажете?       — Я скажу, что история всегда пишется победителями, — произнес Эстебан, чувствуя, как внутренности скручивает, — Грин-де-Вальд предлагает нам новый путь. И я, как представитель молодого поколения, готов идти по этому пути.       Молодое поколение, молодое поколение…       Журналист кивнул, записывая что-то в блокнот. Винда, стоявшая за его спиной, одобрительно улыбнулась.       — И последний вопрос, мистер Розье. Что бы вы сказали тем, кто сомневается?       Эстебан посмотрел прямо в камеру. На мгновение ему показалось, что за объективом — не журналист, а кто-то другой. Его друзья. Абраксас. Том. Бастиан. Его команда, факультет и другие. Те, кто остался в Хогвартсе. Те, кто пострадал. Те, кто смотрел бы на него сейчас с отвращением.       И будут, когда интервью выйдет. Не на первых полосах, но этого уже достаточно.       — Я бы сказал, — произнес он медленно, — что сомневаться — это нормально. Но оставаться в стороне, когда мир меняется — непростительная роскошь.       — Спасибо, мистер Розье! — крикнула молодая ведьма, когда интервью подошло к концу. — Достаточно!       Эстебан кивнул, развернулся и, не глядя по сторонам, пошел обратно к зданию. Сзади все еще слышались крики, разговоры других гостей, одни сменяли других, и вспышки продолжали слепить, но он не оборачивался.       Винда догнала его у дверей.       — Хорошо, — сказала она, и в ее голосе было что-то похожее на одобрение, — Ты справился.       Снитч — сердце — в кармане замер.       И в этот момент — взрыв.       Грохот ударил со стороны главного входа, такой силы, что стекла в ближайших окнах лопнули, осыпав ступени тысячами осколков, сверкающих в свете колдофотоаппаратов. Земля под ногами дрогнула, и Эстебана качнуло в сторону — он едва удержал равновесие, вцепившись в перила.       — Что это было? — крикнул кто-то.       — Нападение!       — Трансгрессия запрещена! Как они…       Взрывная волна смела первых ряды репортеров, разметав их, словно кегли. Колдофотоаппараты падали на мостовую, разбиваясь со звоном дорогого стекла. Люди кричали — кто-то от боли, кто-то от страха, кто-то пытался колдовать, но в панике заклинания срывались, не попадая в цель.       Снег окрасился в яркий, огненный цвет.       Эстебан не видел, кто напал. Он не мог разобрать. Все смешалось: хлопки трансгрессии, которых не должно было быть, крики, запах гари и крови.       — Эстебан, за мной!       Рука матери вцепилась в его запястье с неожиданной силой — пальцы холодные, цепкие, как сталь. Винда тащила его к зданию, но путь был почти отрезан. Еще один взрыв — ближе, громче, и кусок стены обрушился прямо перед ними. Но, кажется, даже самого маленького просвета было для женщины достаточно, чтобы упрямо идти вперед.       Эстебан прикрывал спину матери, отбивая заклинания, которые летели со всех сторон — красные, зеленые, желтые, как фейерверк на Хэллоуин, и которых испугалась девчонка, которую он зажимал в этом году у совиной башни; только эти — куда более смертоносные. Вспышки света резали глаза, где-то совсем рядом упал человек — он не разобрал, свой или чужой, — и затих. Воздух был густым от пыли, дыма и запаха крови — такого запаха, который невозможно забыть, который въедается в одежду, в волосы, в память.       — Мам, нам нужно уходить! — крикнул он, отбивая очередное «Ступефай», которое целило прямо в нее.       Винда не ответила. Она шла вперед, расталкивая мечущихся гостей, пробираясь к главному входу, туда, где найдется фигура Грин-де-Вальда. Ее палочка была наготове, но она не атаковала — только отбивала, только двигалась вперед, как танк, который не остановить.       — Мама! — Эстебан отбил заклинание, которое должно было попасть ей в спину, и почувствовал, как мышцы начинают гореть, — Нам нужно трансгрессировать! Сейчас!       — Нет! — бросила она, не оборачиваясь, — Я должна быть с ним!       Эстебан замер на секунду, пропуская очередную атаку. Щит вспыхнул перед ним в последний момент, и его отбросило на несколько шагов назад.       — Ты с ума сошла?! — закричал он, чувствуя, как голос срывается на хрип.       Винда Розье не ответила своему сыну.       Она сделала еще один шаг вперед — и исчезла в толпе, растворилась в дыму и криках, оставив его одного.       Эстебан смотрел на ее спину — прямую, непоколебимую, которая отдалялась от него все дальше. И в этот момент он понял: ей все равно. На него, на его страх, на его жизнь. Грин-де-Вальд важнее. Движение важнее. Идея важнее.       Он сделал шаг назад. Потом еще один. Вокруг свистели заклинания, кто-то кричал, звал на помощь, но Эстебан слышал только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.       — Прости, — прошептал он, зная, что она не услышит, — Я не могу.       Розье развернулся и побежал, накладывая защиту от случайных вспышек. В переулок, где было темно и где, возможно, можно было спрятаться. Заклинания летели вслед, но он уворачивался, не оглядываясь, не думая, просто двигаясь вперед.       — Сюда! — голос прозвучал из темноты, и Эстебан узнал его.       Куинни Голдштейн стояла в тени здания, протягивая ему руку. Ее лицо было бледным, но глаза смотрели спокойно, уверенно.       — Держись за меня, — сказала она, и Эстебан, не раздумывая, схватился за ее ладонь.       Мир вывернулся наизнанку. Трансгрессия — мягкая, почти невесомая, не такая грубая, как у матери, — подхватила его и понесла сквозь пространство, вырывая из хаоса, криков и вспышек.       Они приземлились на пустынной улице. Где-то далеко, в той стороне, откуда они только что сбежали, гремели взрывы. Но здесь было тихо.       — Ты в порядке? — спросила Куинни, отпуская его руку.       Эстебан не ответил. От того, как лицо скривилось, стало физически больно — или это от хлынувших из глаз слез, нервных вздохов?       — Тише, дыши…       Но он не мог дышать.       — Я не знаю, — сказал он наконец, — Я не…не в порядке…       На следующий день газеты гремели новостями о террористическом акте на собрании министров и кандидатов — заголовки кричали, строчки пестрели подробностями, имена жертв перечисляли мелким шрифтом. Через четыре дня появились сообщения о первых подозреваемых, которых поймали и допрашивали. Через неделю — о том, что виновников посадили в Нурменгард, и лояльность общества к Грин-де-Вальду возросла, как дрожжевое тесто: чем больше страха, тем крепче вера. Была и пара коротких упоминаний событий в Хогвартсе на встрече выпускников — снова, хотя времени, чтобы обсудить это вопиющее событие, было предостаточно.       И лишь спустя две недели на странице «Ежедневного пророка» появилась статья. О юноше, который поддерживал Грин-де-Вальда, и которого в свете последних событий выставляют в не самом положительном свете.       Алисандер был зол. Он хотел испепелить газету, когда прочитал статью впервые. Но вместо этого рыжеволосый сжал ее в кулаке покрепче, чтобы сперва хорошенько врезать Розье по морде, а затем — предъявить все доказательство его гнусной, мерзкой лжи. Сволочь, и как он только посмел вызвать в Алисандере и каплю жалости!       Но Пруэтт не нашел слизеринца в тот день. И на следующий день — тоже.       Как выяснилось позже, Эстебан Розье покинул школу чародейства и волшебства Хогвартс на следующий день после происшествия во Франции. То был уход без чьего-либо ведома; и бывший слизеринец предусмотрительно оставил свою палочку, чтобы никакая живая душа не смогла его отследить до наступления совершеннолетия.       Кто-то стал распускать слухи. Дескать, его мать перевела в Шармбатон, другие судачили — что на домашнее обучение. Потом подумали, что его лично Грин-де-Вальд в свою армию призвал, а кто-то считал, что его и вовсе убили — чтобы подчистить свидетелей происшествия…       Причин было много, но факт оставался фактом. Больше Эстебана Розье никто не видел.