восемь - значит бесконечность

Тут я услышала какой-то грохот за пределами кемпера. — Пусто там, всё, — печально протянул женский голос, — опять ушла куда-то, черт ее знает… Послышались тяжелые шаги. Девушка явно была на каблуках. И для чего это было? Кто эти люди? Спустя час, я всё-таки решилась привстать с кровати. В глазах потемнело, и я схватилась за голову. Не хватало же мне приключений… Правильно говорят: нужно быть осторожнее со своими желаниями. Совсем недавно размышляла о том, как скучно я живу, и вот, на тебе: пытаюсь найти незнакомца с цепочкой, и какие-то странные люди ломятся ко мне в дверь. Выходить из кемпера в ближайшее время мне не стоит, так как эти двое могут меня выследить. Кто знает, что у них на уме. Схватив в руки телефон, я набрала номер отца. Нужно отогнать кемпер на ближайшую к району Лоуренс стоянку. Спустя пару гудков, я услышала знакомый голос. — Всё-таки решила вернуться? — недовольно пробурчал отец. «Ни привета, ни ответа» — фраза, которой можно описать всю его сущность. — Нет-нет, пап, мы это уже обсуждали, — у меня от волнения дрожал голос, — нужно срочно отогнать кемпер на стоянку неподалёку от въезда в Лоуренс. — Почему именно Лоуренс? — Э-э… — неуверенно протянула я, — так нужно, это, ближе к моей любимой кофейне, вот. Я боялась сообщить об этом отцу, ведь узнав, он сразу отправит меня домой, а я не хочу. Не хочу возвращаться. — Ох, — он тяжело вздохнул, — ладно, завтра отгоним. — Нет, мне нужно сегодня, — с ноткой грусти произнесла я. — М-м, — равнодушно ответил он, — в 21:30 устроит? Я слышала, как он что-то зачёркивал в своём ежедневнике. Он пишет расписания на каждый день абсолютно всегда, сколько я себя помню. — Конечно, устроит! — я заметно повеселела. — Тогда жди. Увидимся. Отложив телефон в сторону, я снова поставила чайник. Из дома я забрала только два своих любимых вида чая: чёрный с малиной и чёрный с чабрецом. Тревожно поглядывая в тонированные окна кемпера, я разглядывала пробковую доску. А что, если я больше никогда не встречу этого незнакомца? Порой, жизнь задаёт нам вопросы, только ответив на которые, мы можем двигаться дальше. Готовы ли вы поступать так, как велит вам сердце? Способны ли сказать правду, перешагнув через свой страх? Ну, а перед кем-то, жизнь ставит вопросы намного сложнее, но на каждый из них обязательно найдётся ответ. Возможно, и на мой когда-то тоже. Через щелку меж штор я рассматривала лобовое стекло. Как хорошо, что там есть шторы, иначе те двое сразу же поняли, что я дома. Пенни все ещё сидела под кроватью. Я поняла, что ничего не чувствую: казалось бы, я должна волноваться за свою жизнь или что-то ещё, но нет. Просто ничего. И знаете, лучше бы мне было страшно. Ведь по-настоящему жутко — ничего не чувствовать. Из тумбочки я достала потертый CD-диск, на который моя французкая подружка записала некоторые песни, по моей просьбе, конечно же. Я знаю, это безответственно, включать музыку, когда ты даже не знаешь, что тебя ждёт, не знаешь, следят за тобой, или нет. Но если я умру сегодня, то только слушая эти прекрасные песни. Поставив диск в магнитофон, я выкрутила громкость почти на максимум. Я совершенно не умею танцевать, но мне просто плевать. Кроме Пенни и меня тут никого нет. Неловко двигаясь под музыку, я подпевала голосу, доносящемуся из динамика. Закрывая глаза, я каждый раз представляла себя на какой-нибудь ретро-дискотеке, будто я пацифистка из конца 70-х, умело танцующая на невысоких каблуках. Все песни из плейлиста уже давно проиграли, и я, запыхавшаяся, но счастливая, сижу на краю кровати, попивая уже давно остывший чай. Стук в дверь. — Это я, открывай, — устало произнёс мой отец. Я точно знала, что это он, его гнусаво-печальный голос ни с чем не спутаешь. — Сейчас-сейчас! — я подбежала к двери. Войдя в помещение, он пренебрежительно произнёс: «Ну и местечко», и сел за руль. Мы ехали медленно. Не показывая своего счастья, я прошла к чайнику. — Будешь чай? Есть с чабрецом и… — не успела договорить я. — Да не надо мне никакого чая. — Ну, как хочешь. Если честно, мне было немного обидно. Я конечно понимаю, он пренебрёг своими планами и «ежедневником» ради меня. Но вы знаете, как бывает, когда ты уже не можешь терпеть. Он никогда не был добрым папочкой, который всегда поможет и поддержит. Его любимая фраза: «Разбирайтесь сами». Наверное, он хотел приучить нас к отвественности, но в детстве мне так часто не хватало его помощи, или хотя бы присутствия. Я всегда завидовала детям, родители которых гуляют с ними в парке, поедая мороженное. Образцовая семья, так сказать. Всегда отгоняя мысли о том, что «Лучше вообще расти без отца, чем с таким», я стала замечать, что чувства родителей тускнеют, они все реже разговаривают друг с другом. Последней каплей стало то, что они стали спать на разных кроватях. Я конечно понимаю, что это случается, люди рано или поздно перегорают. Но мой тогдашний детский разум просто отказывался это принимать. Родители до сих пор не в разводе, но сейчас они уже кажутся лишь сожителями, ничего более. Мне жаль, что сёстры не застали их любовь. Ха, даже не заметила, как слёзы потекли по щекам. Я стояла с пустой чашкой посреди комнаты, и отец увидел мою плачущую физиономию. — Ой, ну ты только не реви, — как-то томно произнёс он. — Не смотри, раз не нравится. Я отвернулась к окну, вдруг почувствовав себя той самой маленькой обиженной девочкой, которой не хватило внимания родителей. «Все мы родом из детства» — однажды сказал Экзюпери. И он был прав. Все наши тараканы, наши привычки зарождаются в детстве. Взрослые мы — лишь итог заложенного родителями в нас воспитания и приобретенного в ходе жизни мировоззрения. Ну, и самовоспитание никто не отменял. Хотя у меня оно больше похоже на самокопание. До стоянки около въезда было совсем недалеко, так что мы доехали за 10 минут. Припарковавшись, отец вытащил ключи из зажигания. — Лови, — он кинул мне их, идя к двери. — Спасибо… — тихо произнесла я. — Обращайся. Он ушёл, хлопнув дверью. Я не знала, чем и занять себя в этот беспокойный вечер. Ночь была близко. Небо казалось таким тяжелым и низким, ведь грозовые тучи ещё не успели разбежаться. Изредка пролетали птицы, садящиеся на крыши низких магазинов. На проводах висели чьи-то кеды. Я смотрела на мир сквозь тонированные стекла, и от этого он казался ещё более темным. Иногда неторопливо проезжали автомобили, а где-то вдали был слышен звук машинной сигнализации, которую никто не спешил выключать. Эта стоянка была на окраине: меж низких домов, в узких дворах, стояли какие-то бочки. В них по-ночам бездомные зажигали огонь, прячась от полиции, порой пробегали бездомные собаки, которых любезно подкармливали только «люди, греющиеся около костра». Может быть, у них нет дома, но зато у них есть сердце. В воздухе стоял свежий запах ночного города. На пустующей детской площадке, которую я наблюдала из окна, разместились подростки, с какими-то бутылками и громкими разговорами. В одном из них я узнала «Ф». Он стоял с сигаретой, сторонясь компании и изредка рассказывая о чём-то. Я хотела подойти к нему, и, наконец, отдать эту злосчастную цепочку, но боялась всей этой компашки. Они были слегка пьяны, так что моё появление могут воспринять как-то неправильно. Вдруг у «Ф» зазвонил телефон, и он, стряхнув пепел с сигареты, ответил на звонок. Вся компания притихла, будто вслушиваясь в каждое его слово. Из всего его диалога я разобрала только постоянно повторяющееся слово «Да», и больше ничего. Завершив разговор, он докурил сигарету, и отправился в сторону ворот. — Смотри, Финн, чтоб мамка не спалила тебя с сигаретой! — хрипло прокричал один из его друзей. Он был пьян больше всех. — Смотри, Ричард, чтобы мамка не спалила тебя с дерьмовым пивом! — передразнивая его, ответил Финн. Точно. Его зовут Финн, и он живет в районе Лоуренс. Все сходится. Я внимательно следила за ним, до того момента, пока он не исчез среди деревьев и кирпичной стены въезда. Это мой шанс вернуть цепочку. Схватив коробочку Финна, я тихо вышла из кемпера. Меня было сложно заметить, ведь вся одежда на мне была чёрного цвета, и скрывшись в тени от забора, я побежала к воротам. Дорога в Лоуренсе была пуста: лишь Финн медленно шёл где-то вдали. Он был достаточно далеко от меня, так что с каждым шагом я чувствовала, что бежать становится все тяжелее и тяжелее…