Второй шанс

      В допросной было людно. За непрозрачным стеклом собралась почти вся команда расследования. Даже капитан Фаулер отвлекся от обычной рутины, решив лично понаблюдать за допросом. Нечасто у них бывали такие расследования.       Дело душеприказчика оказалось не просто бомбой — торпедой с фугасным зарядом. Третий день двери центрального полицейского участка сдерживали напор журналистов, корреспондентов и просто зевак, прослышавших, что поймали маньяка-убийцу. Третий день в офисе творилось форменное безумие. Казалось, из самих глубин ада прорвались цепные псы, кусавшие всех и каждого в зад, если он стоял на месте дольше пары секунд. Трезвонили коммутаторы, принтеры выгружали тонны бумаги, отчеты сыпались на столы, собираясь в бесконечные небоскрёбы, грозящие рухнуть и погрести под собой злосчастного хозяина. Сверхурочные стали не просто присказкой — реальностью, заполонившей всё. К концу второго дня сломалась кофемашина, и Фаулер чувствовал, что если её не починят к обеду, офис взорвется от малейшей искры. Рванет, как чёртова бочка с порохом. И отвечать за это, конечно же, ему.       Джеффри ослабил галстук, постучал ручкой по столу и коротко оглядел собравшихся. Тина Чэнь нервно теребила выбившуюся прядку волос; Крис Миллер только что закончил читать досье, но снова перелистнул планшет к самому началу, в тысячный раз пробегая глазами строчки. Фаулер был уверен, что Миллер уже знает все имеющиеся данные наизусть, однако молодой офицер самоотверженно продолжал копаться в деталях. «Из него выйдет толк», — подумал капитан, чуть заметно кивая.       Детектив Гэвин Рид с видом оскорблённой гордости подпирал собой стену. Ему не хватило места, потому что он пришел последним, громко фыркнув, как взбесившаяся лошадь. Джеффри хмыкнул и отвернулся.       Рид упер лопатки в холодный бетон и досадливо цыкнул. Старик с жестянками опять уделали его. Причем (что было вдвойне обидно!) на этот раз они засунули свой длинный нос в его, Гэвина, дело. И похрен, что Рид всего две недели назад вопил, как сучка без кобеля. Это, блять, было его дело. И нехуй сюда лезть старым роботоёбам.       А еще он всерьез думал о том, что пора-таки заебать Фаулера насчет собственного пластикового уёбка. Или лучше двух. Нет, трех. Чтобы наверняка положить сраного Андерсона на лопатки. Или чтобы Гэвин сам задолбался клевать им мозг. Одного даже можно будет приспособить для вечернего минета. Снимать стресс, так сказать. А другого…       — Подследственный номер шестьсот семьдесят девять, — дверь комнаты для допросов мягко ушла в сторону. Офицер подтолкнул замершего Скульптора, тот послушно прошел за стол и позволил приковать себя наручниками.       Он выглядел… подавленным. Изящная рубашка помята и грязная, тут и там пестреют алые и бирюзовые капли, точно создавая невероятный рисунок. Медики подтвердили — серьезных ран на его теле не было. Выстрел Коннора только оцарапал живот, но и эту царапину заботливо обработали и перевязали. В камеру также приходил психиатр, правда, Скульптор не произнес ни слова, кроме:       — Стюарт… Он… Друг?       Теперь же убийца являл и вовсе жалкое зрелище. Щеки ввалились, пшеничные волосы спутались, глаза потухли и омертвели. Точно отключившийся андроид, внезапно потерявший весь запас голубой крови.       Следом за офицером вошел Бен Коллинз. Детектив постарел еще на пару лет, но держался ровно и уверенно, твердым движением усевшись на стул напротив.       — Реджинальд Картер, двадцать семь лет, — громко провозгласил Бен, заглядывая в папку на столе. — Ваш отец работал над созданием тириума, верно?       Скульптор не ответил. Даже не поднял головы. Только вздрогнул, как от удара, при звуке своего имени.       — В две тысячи семнадцатом ваш отец познакомился с небезызвестным Элайджой Камски… — Коллинз перелистывал папку. — Две тысячи восемнадцатый… Прорыв. Создание вещества, способного заменить кровь… Еще пару патентов, но уже личного характера и… всё? Их пути разошлись? Больше ни слова о тириуме, никаких андроидов. Он словно испарился. Или… занялся другим проектом? Скажи мне, Реджи, ты знал, чем занимался твой отец?       Бен подался вперед. Сочувствующе вскинул брови, помолчал, выжидая. С неудовольствием поджал губы.       — Ладно. А что насчет твоих э… скульптур? Тебе нравилось их делать? Почему ты писал на них «soulless»? Бездушные?       Молчание. За стеклом Гэвин пренебрежительно фыркнул. Фаулер одарил его припечатывающим взглядом и снова повернулся к окну.       — Послушай, — мягко начал Коллинз. — Если ты будешь молчать, мне придется прибегнуть к другим методам. Неприятным, для нас обоих. Ты ведь этого не хочешь?       Нет ответа. Рид уже откровенно скалился, сверкая желтозубой ухмылкой. Съел?       — Ну, давай, — тихо пробормотал Фаулер. — Прижми его, Бен. Чего ты ждешь?       Коллинз не слышал. Склонил голову, пытаясь поймать панически мечущийся взгляд голубых глаз, подумал и начал, осторожно подбирая слова:       — Реджи… Этот андроид… Стюарт. Ты звал его Стюарт. Почему он спас тебе жизнь?       Картер окаменел. Бен, уловив перемену его настроения, продолжил:       — У него были повреждены фаланги пальцев. Их словно… отрубили. Голосовой модуль прожжен в нескольких местах, внутри многочисленные мелкие поломки. Над ним издевались. Это ты делал, Реджи? Ты его мучил?       — Нет. Нет! — Скульптор подался назад, насколько позволяли наручники. — Не смейте так говорить! Я не трогал Стюарта!       — Тогда кто повредил его внутренности? Кто отрезал ему пальцы? Кто?! — повысил голос Бен, приподнимаясь со стула. Ладонь с силой хлопнула по столу. На виске зависли капли пота, воротник форменной рубашки впился в шею. Момент истины.       Реджинальд Картер по прозвищу Скульптор замер, уставившись в одну точку. Долгие мгновения он сидел, точно просматривая перед глазами видеоплёнку собственной жизни. Голос, родившийся внутри его тела, прозвучал тихо и тягостно. Убито.       — Отец. Это был мой отец.       Зрачки Коллинза расширились. Не успел он опуститься обратно на стул, как заключенный снова заговорил. На сей раз сам.       — Он был химиком. Тот парень, Камски, приезжал к нам пару раз. Мне было лет семь или шесть… Они всегда спорили, что-то доказывали, ругались. Иногда били стаканы. Потом Камски уезжал, а отец уходил к себе в лабораторию и долго возился над чем-то.       А потом они создали тириум. Вернее, его создал отец, совершенно случайно. Его образец был грязным и не подходил для полной замены крови, но формула была верной. Камски только позаимствовал ее, разработал свою систему синтезирования нужных углеводородов и внезапно получил признание как величайший гений века. А отец так и остался в тени.       Мы переехали в Детройт, через пару месяцев сюда же приехал и Камски. Они опять встречались, но на этот раз отец показывал ему совсем другие наработки. Снова громкие споры и битые стаканы.       Когда по телеку показали эту девушку… андроида, прошедшего тест Тьюринга, папаня просто взбесился. Сказал, что Камски мается ерундой и что все его опыты гораздо выше этой «пластиковой девчонки».       Через пару месяцев у нас появилась Эмма. Так отец назвал эту девушку. Потом была Джини, еще Алекс и Даниэль. Стюарт появился последним. У него повредился зрительный модуль, прежний хозяин не смог оплатить ремонт. Отец взял его за бесценок, рассчитывая починить собственноручно, а заодно и разобраться, как они устроены.       Реджинальд замолк, облизывая пересохшие губы. Коллинз боялся шелохнуться, чтобы не сбить его с мысли. Порой стоило потерпеть пару минут ради бесценного кусочка информации.       — Я понятия не имел, чем он там занимается. Просто однажды увидел Стюарта, а на руке не было одного пальца. Я хотел отвезти его в центр обслуживания, думал, что он поранился сам, но отец устроил мне взбучку и приказал не трогать «его эксперименты». Потом пропал второй палец, а еще спустя время повредился голосовой модуль. А Стюарт продолжал улыбаться, — Реджи рвано вздохнул, точно всхлипнул.       Фаулер за стеклом навалился на столешницу. Все замерли, затаив дыхание.       — Я был рад, когда папаня сдох. Надышался какой-то химической дрянью и откинул копыта. Наконец-то я стал полноправным владельцем и дома, и андроидов. Я не хотел быть как отец. Меня никогда не прельщали эти банки и полутьма лаборатории. Я любил творить. Однажды, я разрисовал его листок с результатами опыта, и неделю потом моя спина горела огнем от ремня. Тогда я понял, что искусство не ограничивается живописью. И начал лепить, — глаза Реджи блеснули уже виденной прежде полубезумной искрой. — Глина слишком мягкий материал, мрамор — слишком грубый. Люди — вот истинный образчик красоты. Но люди прекрасны только снаружи. Внутри они сплошь гнилые, их кишки воняют падалью и дерьмом.       Офицер Тина прижала ладонь к губам, сдерживая рвотный рефлекс.       — Скульптуры из людей недолговечны, быстро пропадают, — с искренней грустью заметил Скульптор. — Невозможно создать шедевр из дерьма. А ведь я хочу оставить своё имя в веках. Мой отец надеялся сделать это с помощью науки. Дурак. Всем известно — лишь творцы оставляют память о себе. Их работы пережили своих создателей, и я хотел того же. И только совсем недавно, вдруг понял. Все это время мой идеальный материал был рядом…       Реджинальд улыбнулся. Кривой, искаженной улыбкой. Воздел ладони, точно наслаждаясь светом электрических ламп. Прикрыл глаза, патетически задирая подбородок. Коллинзу на мгновение показалось, что он слышит овации, видит рукоплескающую толпу, расступающуюся перед своим кровавым кумиром.       — Довольно! — запыхавшийся Фаулер ввалился в комнату. Темный лоб блестел от пота. — Уводите его, хватит!       Вбежал полицейский. Поспешно отстегнул наручники, заломил Скульптору руки и толкнул к выходу. Тот вдруг нервно хохотнул, широко улыбнулся, блестя одержимостью в глазах, и глянул на капитана.       — Теперь весь мир узнает обо мне. Я останусь в истории! Слышите! Останусь! Мое имя будут помнить в веках! Да!

***

      Последний безумный выкрик еще витал в больничной палате, когда Хэнк остановил видео. Руки дрожали.       — Вы встревожены, лейтенант, — негромко заметил Коннор. Его диод мягко переливался желтым. Он сидел на стуле, а к рукам и ногам, точно щупальца синего осьминога тянулись тоненькие голубые трубочки. Искусственная кожа иногда покрывалась рябью, обнажая белый пластик. Андроид попытался ободряюще улыбнуться. — Это из-за расследования?       — Из-за тебя, жестянка безмозглая! — Андерсон вымученно вскинул брови. — Меня-то наша медицина вон как быстро подлатала. Антибиотики, фиготики, всякая такая хрень, которой меня напичкали так, что я, ей богу, теперь процентов на пятьдесят состою из химии! — он усмехнулся в бороду. — Три дня и пиздуй домой. Только перевязки вовремя делай и всё путем.       Хэнк откинулся на спинку. Устало прикрыл глаза. Потом поднял одно веко, скосил взгляд на Коннора и лукаво добавил:       — Мне даже сиделку предлагали. Андроида, — многозначительная пауза. — Только я послал их нахер с такими предложениями. Сказал, что у меня и без того их две, и если они еще раз заикнутся об этом, так я в зубы дам! Ха!       Коннор непонимающе улыбнулся. Просто из вежливости, потому что Хэнк, как и всегда, вызывал в его системе миллион противоречий. Диод сверкнул красным.       — А вас-то вон как… — с тяжелым вздохом заметил Андерсон. В голове зазвучал голос техника, в тот день, когда Хэнк, вопреки запрету врачей, притащился на этаж для андроидов:       «Его повреждения достигли 85%. Задержись вы еще на полчаса, и мы ничем не смогли бы помочь.       — Как он? — спросил тогда Андерсон.       — Система перегружена и пока еще нестабильна, но я надеюсь, мы сможем это выправить. Нужно лишь время. По правде говоря, это первый такой случай на нашей практике. Обычно мы не работаем с андроидами без…отключения…»       — Все в порядке, лейтенант, — заверил его Коннор. — Мои функции восстановлены почти на семьдесят процентов. Мне потребуется еще несколько дней для калибровки, но я смогу исправно выполнять…       — Да заткнись ты! — раздражённо шикнул Хэнк. — Тебя едва не убили, а всё про долбанные функции! Мне они нахер не сдались, если до тебя еще не дошло.       Коннор хотел сказать «меня нельзя убить, я неживой», но губы так и не шевельнулись. Произошедшее на парковке не просто сбило систему. Оно изменило что-то там, в глубине сознания. Кажется, люди называли это душой.       — Выходит, дело раскрыто? — помолчав, спросил андроид.       — Почти. Там еще бумажной волокиты недели на две, обыск дома, опрос свидетелей, улики…Короче вся эта бесполезная херня. Но ты расслабься — делом ведь Коллинз занимается, вот пусть сам всё это и разгребает, верно? — Хэнк чуть успокоился, тон его стал тише, пульс перестал скакать.       Коннор опустил глаза.       — Лейтенант, — негромко позвал он. — Можно задать вам личный вопрос?       — Валяй, — хрипло откликнулся Андерсон. Он ждал его. Ждал и боялся. — Все равно ж не отстанешь…       — Там на парковке… — Коннор запнулся. Не потому, что не знал, что сказать. Программа уже подобрала оптимальную линию поведения. Просто андроиду показалось, что слова лишние. Что нужно дать собеседнику время собраться с духом. Дать себе шанс взвесить решение. — То, что вы сказали — правда?       Хэнк молчал. Опустил глаза, зарылся пальцами в космы волос, царапая ногтями кожу. И глухо ответил:       — Да.       Он не смел поднять взгляда. Страшился. Боялся увидеть на лице Коннора разочарование, издевку, насмешку, но хуже всего — укор. За то, что нарушил все запреты, законы природы и морали. За то, что влюбился в андроида. Вернее, в двух андроидов, но с этой проблемой он разберётся позже.       — Тогда могу я попросить вас об одолжении? — нарушил давящую тишину Коннор. Тон его был странным, но к радости Хэнка осуждения в нем не было.       — Ну?       — Больше никогда не пытайтесь скрыть от меня ваши истинные чувства, — с легкой улыбкой попросил Коннор. — Ведь я тоже люблю вас.       Хэнк вздрогнул. Резко вскинул голову, так что пряди серебристых волос дрогнули. И замер, уставившись на полную заботы и обожания улыбку андроида.       Андерсон вскочил. В боку рвануло болью, но словно бы незаметно для него. Двумя шагами оказался перед оплетенным трубочками Коннором, уставился в светящиеся теплотой глаза.       — Ты… ты уверен? — глупо и как-то по-детски переспросил Хэнк. Щеки его пылали. — Я старый, никчемный кусок дерьма.       — Абсолютно, — кивнул Коннор, протягивая лейтенанту ладонь. Кожа на пальцах еще подергивалась рябью, иногда точно искрила. — Я люблю вас, лейтенант Андерсон.       Хэнк обессиленно вздохнул, ухватился за протянутую руку, как утопающий за плот. Приложился губами. Втянул запах резины, пластика, приоткрыл рот и коснулся кончиком языка сочленений на костяшках. Поднял увлажнившиеся глаза и весь затрепетал, увидев, как на белом, лишенном краски лице проступает голубоватый румянец. Оказывается, андроиды тоже умели смущаться.       Долгие мгновения они смотрели друг на друга. Карие радужки на водянисто-голубые. И в этот миг Хэнк понял, что нашел ответ на вопрос Камски. Да, у андроидов есть душа. Потому что именно она заглядывала сейчас ему в самое сердце, заставляла вибрировать от каждого жеста искусственного тела, от каждого толчка тириумного насоса, прокатывающегося по синтетическим сосудам.       — Я… это… пойду… — с явным сожалением выпуская ладонь Коннора, пробормотал Андерсон, смущенно опуская глаза. Шея горела, дыхание сбилось, слова застревали в глотке. Рубашка под мышками темнела пятнами. — Там… дела и…       — Конечно, лейтенант, — кивнул андроид, вновь улыбаясь.       — Хэнк. Зови меня Хэнк, — поправил его Андерсон, выходя. Внутри разливалось теплое чувство. Впервые ему хотелось дышать полной грудью.