Immaculate

— Да он под колёсами просто! — раздался откуда-то сзади голос незнакомого мне, кажется, омеги. — Вы проверьте, чистый он или как, а то вдруг Уилл налажал! — вторил ему ещё один. — Если нечистый и под колёсами, тогда это совершенно меняет дело, — холодно бросил учитель, шлёпая меня по обнажённой ягодице, которая уже была порядком измазана моей же собственной смазкой, заставляя вскрикнуть и вильнуть задом в сторону руки, надеясь на очередную ласку. Только её не последовало, а пробка снова начала меленько дрожать. И с каких пор я начал считать шлепки лаской? Это всё таблетки, только таблетки…       Тут я сам невольно задумался, а чист ли я? По идее, меня вообще никто никогда не чистил, все просто брали и всё… стоп, а что под чисткой подразумевается? Неужели… — Колёса ему нужны, чтоб он в первые же дни не впал в депрессию, нам не нужно, чтоб он был бревном, — подал голос Уилл. — А чистку я оставлю на более опытных в этом деле людей, то есть на вас, — в ответ на это омеги ухмыльнулись, после чего на мои ягодицы легли чьи-то маленькие руки, разводящие их в стороны так, что я подумал, что они порвать меня хотят. — Какая красивая у него дырка… — прошептал кто-то, оглаживая растянутое из-за пробки колечко мышц, заставляя меня податься в сторону ласки, но стоило этому кому-то царапнуть чувствительную кожу, как я только и смог, что завыть.       А потом чьи-то пальцы потянули за пробку. Я чуть от этого не умер, потому что смазка потекла прямо-таки рекой, а скованный членик дёрнулся, болезненно о себе напоминая. — Он такой течный, потому что… — заговорил кто-то, видимо, спрашивая об этом. — Колёса, первая течка, недавний секс, — отчитался Уилл. От звука его голоса вдоль позвоночника будто лава прокатилась, заставляя и без того пульсирующую дырочку раскрыться, позволяя людям осмотреть всё, что у меня внутри. Хотелось кончить, неважно, от чего, но кончить. Как же, блять, хотелось…       Чьи-то пальцы снова прошлись по моему анусу, собирая смазку, но не входя. Мучая, заставляя подвывать и вертеть задницей, но не входя! — Течные омеги такие скучные… статичные… ничего нового, — задумчиво сказал учитель, снимая с меня рубашку. — Пожалуй, да, статичность — верное слово для описания того, ради чего ты можешь послужить, тем более до конца учебного дня ты вытерпеть не смог…       За моей спиной что-то застучало. Какая-то тележка ехала по линолеуму, а тот, кто вёз её, был очень неаккуратен, задевая парты. Я отчётливо услышал бульканье воды. — Настоящий омега должен быть чист, — продолжал учитель, поглаживая мою спину, поясницу, но доходя до ягодиц тут же отдалялся, наслаждаясь тем, как я виляю задом. — П-по-пожалуй-й-й.й!.. — простонал я, когда чьи-то пальцы снова легли на трепещущий анус, начиная его грубо мять, скользя по смазке, входя… но лишь на кончик! Просто на кончик! Если он не прекратит… я…       Но кончить я не мог. Да и в меня не вошли. Точнее вошли, но не пальцами и не членом, а чем-то длинным и тонким, вокруг чего я испуганно сжался. — Дебил, мы его не поставили ещё! — закричал кто-то, но было поздно, потому что в меня хлынула тёплая водичка, распирающая изнутри, заполняющая чуть ли не весь кишечник.       Я оторопел. Было страшно. Стыдно. Слегка болезненно. Я пытался вертеться, чтобы уйти от этого чувства наполненности, но чьи-то сильные руки впились в мои ягодицы, не давая шевелить бёдрами. Мою бедную попку сжимали, мяли, царапали… а вода внутрь меня всё пребывала и давила изнутри. И, казалось бы, зачем, если я омега и естественные отходы не мешают сексу? Но, видимо, всем было надо…       Ручки одного из омег легли мне на постепенно вздувающийся живот, поглаживая, иногда спускаясь вниз к безволосому лобку, задевая клетку…       И, о счастье, замочек щёлкнул!       Свобода!       Но… кончить… от вливающейся внутрь воды…       Неважно. Когда я был готов взорваться от того, что во мне слишком много жидкости, меня сдёрнули с парты, ставя на ноги вертикально. Только сейчас я понял, что жмурился.       Весь мир представал теперь каким-то синеватым, перед глазами всё плыло, а в животе булькало, урчало… Членик распрямился во всю длину, но из-за воды внутри меня он был чутка отогнут вниз, истекая смазкой. — Поверните его, — проговорил, кажется, вчерашний блондин. Меня развернули так, что я запутался в ногах и чуть не упал. Голова была затуманена. Из задницы хвостом торчал шланг от клизмы, а вода на него давила, грозя выплеснуться в любой момент. — Сэм? Что ты хочешь сделать? — Увидите. Разведите его руки в стороны! — той нежности и бережности отношения, что была, когда он меня омывал, сейчас и след простыл…       Меня будто бы распяли. Я стоял уже совершенно голый посреди класса, а о том, что может быть дальше, не имел и малейшего понятия…       Свистнула плеть. Кожаное изделие впилось поперёк спины, заставляя меленько задрожать и вскрикнуть, пытаясь вырваться. Разжался от страху, но после инстинктивно сжал анус, чтоб ничего не вытекло…       И снова. Новый удар. Новый вскрик, смешки с разных сторон, что из меня всё-таки брызнуло…       От возбуждения не осталось и следа. Я остался наедине с унижением и болью. Всё тело горело, а в особенности спина. По ней буквально текла лава, концентрирующаяся в местах, которые только обожгла плеть, а оттуда растекалась дальше…       Стоило кожаному кончику лечь на мою спину с захлёстом, задевая нежную кожу на рёбрах, как я всхлипнул, а из меня снова брызнула вода, наполнявшая кишечник. Так и пошло. Меня били так, чтоб терпеть и сохранять последние крупицы самообладания я уже не мог.       Спина горела огнём, живот урчал, а вода, смешанная с моей собственной смазкой, текла ручьями по ногам, которые я старался плотно сжимать… — Посмотрите, неужто не прекрасный рисунок? Такой должен быть выбит, — Сэм будто бы подчеркнул это слово, — На каждой уважающей себя вазе!       Да о каких вазах они, блять, говорят?!       Внезапно меня отпустили, а я, не удержавшись на собственных дрожащих ногах, упал на четвереньки. Всё тело дрожало, а боль, казалось, не отступала ни на секунду. Живот болел, потому что вода его распирала слишком долго, а из задницы постепенно выскальзывал тот наконечник, который хоть чуть-чуть препятствовал вытеканию из меня имеющейся жидкости.       Собрав волю в кулак, я приподнял ягодицы так, чтоб из меня хотя бы эта своеобразная пробка не выпала… только стоило мне это совершить, как её из меня резким движением выдёрнули без предупреждения, заставляя меня выпустить немного воды перед тем, как сжаться.       Только в покое меня не оставили. Да и кто бы оставил течного омегу, в котором не меньше двух литров воды плещется, который, к тому же, стоит рачком ко всему готовый?       Чьи-то широкие ладони, по моим смутным предположениям, принадлежащие пресловутому Сэму, легли на мои бедные ягодицы… и ладно бы он как в прошлый раз нежно их огладил — нет. Он сперва держал их неподвижными, после чего с такой силой впился пальцами в бедные булочки, что я только и мог, что вскрикнуть, безуспешно пытаясь препятствовать позорному вытеканию воды из меня…       Но последующие болезненные шлепки выбили из меня мысли, что я могу хоть как-то на себя повлиять. Было больно… но намного меньше, чем стыдно. Таблетки работали на всю, а потому я ощущал только жар. Жар, который заставлял мою влажную дырочку пульсировать. Жар, который распространялся и на членик, который постепенно начал от этого вставать…       …стоило Сэму замахнуться так, что воздух свистнул следом за его рукой, как я сжался так, как только мог, боясь, что настолько сильный удар выбьет из меня сразу всё — я даже на руках устоять толком не смогу. Не знаю, как держался до этого момента…       Только вот он не ударил. Он так же быстро и сильно приблизил руку ко мне, но не ударил! Всё тело задрожало от радости, что боли не было и, наверное, не будет… мышцы непроизвольно разжались…       И я стоял, подвывая, пытаясь безуспешно остановить собственный позор…       Вода, казалось, текла из меня не переставая, будто бы её во мне нескончаемое множество. Живот болел, а я захлёбывался в рыданиях. Только вот от всего этого я начал снова возбуждаться. Я не знал, что я, кто я, где я, кто рядом со мной — я знал только то, что хочу, чтоб меня выебали… Теперь-то уже можно? — Уилл, а ты его дрочить-то научил? — раздался незнакомый голос. — А разве ему это нужно? — ехидный Сэм ответил за моего, как я понимаю, наставника.       Только вот в процессе этого диалога я медленно тянул дрожащие ручки к влажному и опустошённому очку, чтоб заполнить его если не водой, то хоть пальцами…       И мне никто не препятствовал. Я едва достал до пульсирующей, обильно смазанной дырочки, после чего запустил в неё два пальчика, начиная ими двигать, пытаясь нащупать ту волшебную точку, от касания до которой я едва не умирал от счастья.       Всё тело горело. Сознание было затуманено. Я упёрся подбородком в пол, второй рукой нащупывая членик, начиная его гладить, будто бы это поможет мне заполнить зияющую пустотой задницу, которая требовала не пальцев, а члена…       А я ведь даже не знаю, как об этом попросить… Уилл на слова «возьми меня» скептически отреагировал…       Стараясь двигать рукой как можно быстрее, выгибая спину и входя в себя максимально глубоко, зажимая в кулаке членик, который бодро истекал смазкой, я всё-таки достиг состояния, будто я готов кончить прямо в этот момент… только вот не получалось. Не получалось кончить.       До течки как оно было — передёрнул утром в душе, даже не трогая зад, а потом ходишь довольным… а тут стало не так. Совсем не так. Моё тело откровенно жаждало чего-то большего, чем пальцы. Я хотел, чтоб меня взяли. Хоть всей толпой… — Херовый ты учитель, Уилл! — радостно заявил Сэм, проводя влажным языком по моей горящей ягодице, отводя руку в сторону, заставляя меня пукнуть от неожиданности. Очко пульсировало, только вот альфе было откровенно насрать на это — он лизал мои булочки, лишь изредка доходя до ложбинки, но так и не затрагивая трепещущего отверстия. — Хочешь кончить, а? — парень приблизился к моему уху, обдавая то горячим дыханием, заставляя выгнуться и застонать, ещё сильнее прогибаясь в спине и выпячивая задницу. — Отвечай! — он положил пятерню мне на попку, одним пальцем накрывая анус, но даже не надавливая. — Хо… — я подался к руке, за что получил звонкий шлепок по ягодицам, — хо…чу…       И палец всё-таки вошёл в меня. Длинный, тонкий палец, который умело сгибался и разгибался внутри, задевая ту точку, до которой я так и не дошёл. Казалось, что я сейчас сойду с ума. Смазка хлюпала, вытекая из меня, стоило пальцу Сэма выйти хоть на одну фалангу…       Вскоре он добавил ещё один, изображая ими ножницы, растягивая меня, хотя куда ещё-то…       В один момент я не выдержал и, протяжно застонав, подался к пальцам, сотрясаясь в таком долгожданном оргазме, пачкая и без того не очень чистый после моей клизмы пол белёсыми каплями…       Сознание немного прояснилось, я теперь сгорал не столько от возбуждения, сколько от смущения…       Только вот мне было мало. Я хотел ещё. Ещё и ещё. Я хотел, чтобы это были не пальцы…       Мне.       Было.       Мало.       Уши у меня заложило, а потому я лишь смутно могу догадываться, правильно ли услышал, что кто-то громко и со смехом заявил: «Ваза готова, заготовьте цветы!»

***

      Парни, предположительно беты, подхватили моё ослабшее тело под руки, снова ставя вертикально, после чего мой взгляд упёрся в странное изделие из кожаных ремней, соединённых железными штырями. Всё было зафиксировано так, что сбоку было достаточно большое отверстие, а сверху поменьше. Неужели меня вот в это запихнут? Да быть такого не может! На эту штуку без страху не взглянешь…       Только вот меня прямо к ней и повели. Впихнули в большее отверстие попой вперёд, будто утрамбовывая. Теперь я лежал на спине, но моя задница была приподнята, будто я пытаюсь сделать «берёзку», но у меня ничего не выходит. Ноги меня заставили согнуть в коленях, почти прижимая к груди, а руки вытянуть вдоль туловища, после чего их все закрепили теми самыми ремнями, хотя я не сопротивлялся бы и без этого — выхода не было. На меня даже ошейник надели! И опоясали!       Затуманенным взглядом я видел толпу людей, моих новых одноклассников, которые перешёптывались; я, кажется, услышал, что со мной поступают мои «учителя» слишком жестоко, что начинать надо не с этого. Другие отрицали, говоря, что раз я под колёсами, то надо разгуляться на максимум… Хотел бы я вставить свою лепту в этот разговор, добавить, что секс с Уиллом мне понравился, а дальше нет. Только вот кто бы меня послушал, а потому я смиренно молчал.       Внезапно… в комнате расплылся едкий и удушающий запах сирени. Будто её стало слишком много… и нет, это не Уилл ко мне подошёл, а кто-то ткнул мне в нос букетом из белых и сиреневых цветочков.       По линолеуму снова застучала тележка, я услышал знакомое бульканье воды…       Эту клизму я принял практически без слёз. Было стыдно, на нежный животик давили ремни снаружи, а вода изнутри… но ничего не поделать, пришлось сжать зубы и терпеть, понимая, что иначе я совсем себя возненавижу. Будто бы это было последней каплей…       Только стоило чьим-то пальчикам, вроде одного из омег, пройтись по нежным ягодицам, размазывая по ним мою смазку, воду, а потом нашаривая трубку и нежно, нарочито нежно и медленно вытащить её из меня, создавая небольшой фонтанчик воды, который на меня же и капнул, я завыл, надеясь, что все посчитают, что влага на уголках глаз — именно из-за той воды.       Увиденное дальше повергло меня в шок. Перед моей задницей на тумбе с непрозрачным сосудом, от которого болталась злополучная трубка с наконечником, лежал букет сирени. Это что ли… его… в меня? — Н-н-не… — только и смог выдавить из себя я, стоило… кому?       Передо мной появился Уилл. Теперь запахов сирени стало намного больше, а я только от них начал плыть. Он взял одну из веточек, после чего обильно смазал её моей же смазкой, которая текла по ложбинке между ягодиц и спине, а потом… приставил её к пульсирующей дырочке, слегка царапая.       Было страшно… но стоило кончику проскользнуть внутрь, как меня снова накрыло странное удовольствие, будто палка от сирени может заменить настоящий мужской член… глупость. Только мой организм жадно её в себя пытался втянуть под мои тихие и сдержанные стоны и ехидные смешки наблюдателей.       Вскоре к одной присоединилась следующая. Потом ещё одна… и так из меня в итоге торчал букетик из пяти веток сирени.       Спина, исполосанная хлыстом, нещадно ныла, когда я пытался поудобнее устроиться. В животе булькала вода, а сирень, торчащая из меня, как из действительно живой вазы, благоухала на весь класс…       А потом Сэм снова взялся за плеть.       Соображать я уже совершенно не мог, но мои ягодицы, точнее открытая их часть, были жадно избиты, изрисованы кривыми красными следами, которые почти не болели, разве что ныли, слегка саднили, а ещё очень сильно горели. Действие таблеток постепенно шло на спад, а когда я это заметил и кинул испуганный взгляд на Уилла, который неотрывно за мной следил…       Он подошёл, положил мне руки на лицо… так бережно, нежно. Я почувствовал его запах, я постарался вдохнуть ещё больше, но ремни, сковывающие грудную клетку, не позволили. Длинные и тёплые пальцы прошлись по шее, брякнув колечком на ошейнике, прошли дальше, оглаживая грудь, задевая болезненно стоящие соски…       И постепенно на меня снова находило возбуждение. То самое, неистовое, нежное, приятное, тягучее и сладкое, что растекалось вдоль позвоночника лавой, заставляя следы от плети гореть ещё сильнее, концентрируясь ниже поясницы…       Стоило таблеткам совсем перестать действовать, как я завыл.       На меня накатила боль, которая распирала изнутри мою, уверен, израненную кишку, которая ползла вдоль спины, задерживаясь на местах врезания ремней в кожу… их слишком сильно затянули, а я и не замечал этого.       Как только кнут Сэма снова соизволил поцеловать мои ягодицы, задевая внутреннюю сторону бёдер, я, тонко вскрикнув, потерял сознание.

***

      Я тонул в боли. В безграничной, всеобъемлющей боли, которая пожирала меня, засасывала, будто в водоворот. Каждая капля своеобразной воды, из которой состояла боль, приносила мириады страданий, разрезая кожу, разъедая её, заставляя рыдать и сглатывать ещё более едкие слёзы. Я начал рыдать кислотой? Это вообще нормально?       Только вот стоило мне почувствовать, что я окончательно тону в водовороте, как я проснулся. Проснулся, резко сел на кровати, о чём пожалел сиюминутно — задница горела огнём, и я говорю не только о ягодицах.       Течки я не ощущал. Неужели из меня всю смазку вчера вымыли? Врачи долго умалчивали, что от омежьей течки помогает обычная…       Снова дурь в голову лезет. Мне вообще-то страдать положено.       Я и страдал, перевернувшись на бок, лелея бедную кишку, мысленно поглаживая саднящую спину…       А потом до меня донёсся запах табачного дыма. Кто бы это мог быть, действительно? Конечно не Уилл, вы что! — Очнулся? — странное волнение мелькнуло в его голосе, а мне стало дюже смешно. Так и порывало закрыть глаза, а потом монотонным голосом проговорить: «Нет, сын мой!». Только, думаю, если я так заявлю, то сына он мне заделает в два счёта, а тогда помру я на этом поприще на раз-два. — А-ага, — выдавливаю из себя, но горло и от этого начинает болеть. Дико хочется пить…       Уилл понимает меня без слов. Точнее видит, наверное, пересохшие губы, после чего подносит к ним стакан с тумбы… жаль, без таблетки. — Больше обезболивающих не будет, — непреклонно говорит он, когда я отлипаю от вожделенного стекольного изделия. — П-почему? — боюсь поднять на него глаза. Мне разом стало стыдно, что он видел меня так, как видел тогда. И успокаивал…       О том, что это он впихнул в меня сирень, я старался не думать. — Потому что тебе надо учиться хотеть всего этого самостоятельно, — он положил мне руку на волосы, взлохмачивая их, после чего переместил её на подбородок и поднимая моё лицо. — Айра, ты плохо понимаешь, куда попал. — Я вообще ничего не понимаю, — выговариваю быстро, силясь отвести от него взгляд, чтоб не встретиться с его карими глазами, чтоб не впиться в его губы пусть взглядом, чтоб не очертить дуги бровей, не разглядеть каждую складку на широком лбу… ну вот, опять пялюсь на него, да ещё и краснею… — Тебя отсюда заберут. С тем условием, что ты станешь хорошей шлюхой, — альфа кивает, будто с самим собой соглашаясь, после чего приближаясь ко мне лицом, чтоб, видимо, мне было легче его рассматривать. — И, скорее всего, тебе будет намного хуже там, чем тут. Хотя здесь тебе вскоре совсем невыносимо станет — то, что было час назад, это ещё цветочки…       Всего час?!       Я проспал всего час?!       И почему это меня в первую очередь взволновало, а не то, что мне будет хуево всю оставшуюся жизнь? — А сейчас время пойти в душ! — он слишком тепло улыбнулся. Так нельзя. Сколько людей утонуло в запахе сирени и его глазах?       Кажется, последнюю фразу я сказал вслух… точнее прошептал, потому что сам я ничего не слышал. — Много, Айра, много, — и меня подхватили на руки вместе с одеялом, держа бережно, чтобы не давить на больные раны, но мне всё равно стало нестерпимо больно.       Это у всех омег такая привязанность к их первым, или я один такой придурок? Знать бы ещё…