Immaculate

      Утро встретило меня приветливо, мазнуло по щекам лучами, вырвавшимися из плена откинутой прохладным ветром занавески, угнездилось где-то на груди, минуя глаза и позволяя досмотреть все необходимые сны… однако я уже проснулся. Проснулся и нежился в нагретой за ночь кровати, потягиваясь и ощущая, как сладкая истома вчерашнего дня растекается по всему телу, заставляя улыбаться.       И вот только открыв глаза, я понял, что утро у меня не такое уж и радужное — ровно как вчера у окна стоял Уилл, курил, наполняя комнату сладковатым запахом дыма — сигареты что ли другие начал курить? — и смотрел в мою сторону.       — У меня дежавю, кажется, — сажусь на кровати и потираю глаза руками, ощущая себя просто прекрасно. — Доброе утро!       Мне почему-то так хорошо… кажется, что я счастлив? Нет, это крайне странно. У меня никогда не было подобных ощущений. Мне всегда казалось, что мир — дерьмо, что завтрашний день будет хуже сегодняшнего раз в сто, а предыдущий был всяко лучше, что бы там не происходило.       Сегодня такого не было.       — Да, утра, — он пожимает плечами тем же самым движением, что и вчера, туша и выкидывая сигарету. — Нужно поговорить.       В словах Уилла чувствовалась странная горечь, которую он, кажется, пытался всеми силами скрыть, отводя от меня взгляд. Почему? Что-то разве может быть не так? К чему был вчера тот смутный разговор про слёзы?       Альфа некоторое время молчит, дожидаясь от меня какого-то странного звука, состоящего из смешанных «а» и «м», а затем подходит к моей кровати.       — Айра, — от его тона становится страшно. — Сегодня твой последний день здесь.       Сердце, кажется, замирает. Что значит «последний»? То есть вчерашнее счастье — прощальное? Нет. Нет-нет-нет!       «Неужели я стал очередным?..»       Нет, я им всегда и был, на что я ещё мог рассчитывать.       Молчу. Смотрю прямо в эти наигранно виноватые карие глаза и едва ли сдерживаю слёзы.       — Сегодня не просто «последний день», — тем временем продолжает Уилл. — Сегодня твой «последний уровень», «экзамен», не знаю, как ещё можно называть. В общем, всё, что ты теперь можешь — должен показать сегодня.       — Хорошо, — кидаю безразлично, понимая, что, судя по всему, меня будет трахать огромная толпа народа. В горле застревает ком, а потому дальше я попросту молчу.       — На самом деле, ты был слишком способным, — брюнет разводит руками, улыбается как-то виновато, а потом смотрит куда-то в потолок. — Тебе всё сразу давалось. Ты оказался действительно… стойким? Верно, так. И сирень вынес, и камни, и групповые развлечения… — он усмехнулся. — Ладно, признаюсь, сначала я смухлевал, немного опоив тебя возбудителями, но ты ведь понимаешь, что если бы ты не хотел того, что с тобой собирались сделать, то вряд ли не сошёл бы с ума.       — Я понимаю, — вот вроде говорю я, а вроде и не я. Перед глазами всё тот же Уилл ещё из первого дня знакомства, который тащит меня в медпункт и заставляет выпрашивать секс. Вспоминаются его странные поглаживания по волосам, его то воздержание в душе… как забыть всё это? Как принять, что я съёбываю отсюда после какой-то финальной оргии и больше никогда с ним не встречусь?       — Айра, иди сюда, — выполняю приказ, выползая из-под одеяла и садясь альфе на колени, стараясь не разрыдаться. — Малыш-шка, — от его горячего шёпота прямо в ухо всё тело покрывается мурашками, а внизу живота что-то приятно отдаётся. — Ты научился реагировать правильно на все прикосновения, — Уилл чмокает меня в висок, а я жмурюсь, стараясь не пустить слезу. — Ты лучший, Айра.       — Меня отдадут туда, где будут трахать ежедневно, а я буду только об этом и мечтать? Это ты и все планировали сделать? Сделать из меня странную куклу для ебли, а я ведь даже слишком тощий для этого… — шмыгаю носом. — Уилл, за что?       Он молчит, прижимая меня к себе.       Какого чёрта я чувствую себя как дома? Какого чёрта мне с ним так тепло? Какого чёрта я прижимаюсь нему, вдыхаю запах сирени и готов простить вообще всё?!       — Всё будет хорошо, будь уверен, — шепчет. Интересно, он сам в это верит?       Мы сидим так ещё около пяти минут, а потом я не своим голосом выдаю:       — Мы встретимся ещё? Можешь не отвечать.       Я говорю это так быстро, будто не хотел говорить, но и не сказать не мог. Я не знаю, что со мной. Больно. Мне просто больно, но почему — не знаю.       — Пойдём, у нас есть немного времени на подготовку.       «Пойдём» Уилл сказал как-то слишком образно, потому что следом он подхватил меня на руки и потащил в ванную, дабы ещё раз отмыть. Почему ещё раз — а потому, что после вчерашних «диких скачек» в комнате с диванами и телевизором меня отмыли, иначе объяснить чистоту и свежесть своего тела я не мог.       — Я сам справлюсь, — стыдливо отведя взгляд, пробормотал я, понимая, что заливаюсь краской только от вида раздевающегося Уилла. И не только щёки у меня, к сожалению, наливались кровью, что я попытался прикрыть ладонью.       — Не справишься, — ехидная улыбка служит мне ответом, а в душе начинает теплиться надежда, что меня здесь трахнут.       Стоп. Надежда. Что трахнут. Я уже не боюсь этого, а жду? Так получается, да? Блядь!       Притом «блядь» не просто ругательство-междометие, а характеристика меня, к сожалению.       Встаю под душ, стоит альфе его включить, ищу взглядом мыло или что-то вроде того, однако щелчок и странное бульканье — Уилл выдавил на мочалку какого-то геля, пахнущего…       — Почему мята? — я пытаюсь разрядить напряжённую обстановку, повисшую между нами, но получается скверно.       — Оттеняет твой запах яблока, — альфа пожимает плечами и в пару широких шагов оказывается рядом со мной, притягивая к себе так, что я чувствую всё его тело своей спиной.       То, что он мне ответил, как-то вылетает из головы, потому что ладонь с надетой на неё «перчаткой-мочалкой» начинает скользить по моей шее, спускаясь к груди, едва потирая соски, которые тут же отзываются на ласку и набухают…       Затем шершавая, но приятная поверхность скользит по моим плечам, не забывая пощекотать и намылить подмышки, а после, переместившись снова на грудь и играючи потерев бугорки сосков, вызывая у меня сдавленный стон, перемещается ниже, но слишком медленно, будто растягивая удовольствие.       Член Уилла упирается мне между ягодиц, его свободная рука придерживает меня за плечи, а та, что с мочалкой, старательно гладит лобок и яички, будто специально игнорируя членик, который, кажется, решил сам себя помыть природными ресурсами, а потому подрагивает, выпуская из себя блестящие капельки вязкой смазки.       — Обхвати меня рукой за шею, — шепчет Уилл, выдыхая на ухо, а я едва умудряюсь выполнить его «приказ».       Теперь рукой, которая удерживала меня ранее от падения, он начинает размазывать мыло по моему пенису, но делает это так невесомо, что мне приходится выгибаться и жалобно поскуливать, чтобы он поласкал меня сильнее.       Мочалкой тем временем парень обмазывает меня между ног, не забывая потереть и без того припухшее и натруженное очко, пропуская туда немного холодящего внутренности мыла.       — Уи-илл… — тихо простонал я, стоило ему ткнуться членом снова между ягодиц. Тело было отдельно от сознания — я пытался на него насадиться, в то время как он этого не позволял.       — Потом.       Влажный шёпот, а он продолжает об меня тереться, постепенно толкая в сторону душа, из-под которого меня вытянули, чтобы намылить. Теперь он обмывает меня, гладя чувствительную кожу. Струи тёплой воды обволакивают тело, туманят взгляд…       Снова слышится щелчок — теперь Уилл намыливает мои волосы, только вот жмурюсь я не для того, чтобы «глазки не щипало», а потому, что уже не могу держать глаза открытыми из-за накатывающего волнами удовольствия. Только вот стоит мне ощутить близость разрядки, как альфа перехватывает мой член у основания, ещё несколько раз толкается меж ягодиц и пачкает ещё намыленную попку, отодвигаясь и начиная меня уже просто мыть.       Водные процедуры вскоре заканчиваются. На мои немые вопросы: «А изнутри меня промывать не будут? А как же секс?» — ответов никто не даёт. Ну и хрен с вами…       То есть он получит удовольствие, а мне нельзя, так что ли?!

***

      Дальнейшие приготовления не заняли много времени: мне на глаза повязали какую-то плотную тёмную ткань, на членик снова надели клетку, а на руки надели наручники, за которые меня и повели непонятно куда.       Хоть я уже и принял, что с Уиллом или просто рядом с ним я способен на всё, но страшно всё равно было. Что он там сказал? Не плакать? Хорошо, не буду. Может, вообще в обморок грохнусь посреди действия, вот веселье будет.       — Сессия начинается, малыш-шка, — рваный и слишком тихий шёпот касается моего уха. — Если ты начинаешь рыдать и впадаешь в ощутимую истерику — всё прекратится. Но тогда тебе придётся всё пройти заново… с другим «хозяином». Понимаешь? Не плачь, Айра, ни в коем случае не плачь…       Дождавшись моего кивка, Уилл уже громко продолжил:       — Сегодня последний день Айры, — место, где я стоял, взорвалось криками и аплодисментами. Мне было страшно, конечно. То, что я ничего не вижу, обостряло все чувства, вроде слуха и осязания — я слишком детально прочувствовал ладонь альфы, скользнувшую от шеи к груди, от груди к животу, а от живота к стоящему ещё со времён душа членику. — Узнаем же, чему он научился за отведённое ему время! Он был способным, что могли наблюдать те, кто вызвался мне помочь с его воспитанием. Что же, меньше слов — больше дела. Он весь Ваш!       Широкая ладонь шлёпнула меня по спине, заставляя больно упасть на колени и начать вертеть головой, будто силясь что-то увидеть. Темнота стояла непроглядная… я слышал шаги, ощущал запах сирени, смешанный с кучей запахов альф, бет и даже омег, которые я не мог толком разобрать.       В щёку мне ткнулась головка чьего-то члена, которую я скорее инстинктивно, чем сознательно обхватил губами, повернув голову, приподнимая руки и нащупывая ещё больше членов.       Всё. Началось.       Я понятия не имею, как долго сосал, не знаю, сколько людей слили мне свою сперму на лицо, заляпав повязку и заставляя её прилипнуть к глазам.       Кто-то хватал меня за волосы, заставляя залезать языком и губами к промежности, полизывая яички и задницы, притом делали так не только омеги — у многих вкусы были совсем не сладкие, но обладатели действительно маленьких пенисов предпочитали запускать меня к себе между ног, вжимая туда лицом и визгливо приказывая:       — Лижи, сучка, лижи!       Я и лизал. И запускал язык, подвывая от тычков — а они были. Кому-то было скучно, а потому они, кто легонько, а кто и нет, пинали меня, попадая то по рёбрам, то по ягодицам. Кому-то вообще в голову пришло прижать ногой мой закованный членик к животу и давить так, что я задыхался от боли, потому что кто-то не давал мне уходить от пытки, придерживая за спину.       Я находился в противно унизительном состоянии. От ощущения собственной жалкости хотелось рыдать, потому что мозги ещё не успели расплыться от удовольствия — его ведь не было. Я сосал, уже почти безболезненно пропуская головку глубоко в горло, я сглатывал гадкую на вкус сперму — омеги предпочитали спускать, пока я занят ими сзади, а потому пачкали волосы, а беты кончали в основном на лицо. И только альфы, чей вкус для меня был уже противен, предпочитали оставлять в объятиях моих губ головки и наполнять мой рот спермой так, что она порой стекала по подбородку, не вмещаясь.       То, что руки мне были, по сути, не нужны на самостоятельное пользование, я понял сразу же, когда «клиенты» обхватили мои ладони своими поверх и сжимали так, что я боялся, что руки отнимутся или пальцы переломаются. Однако и в этом был своеобразный плюс — вся моя концентрация теперь распространялась на контроль за зубами и правильной «методикой» сосания и на мысленные пинки успокоения, чтобы не впасть в истерику, которая только нарастала, когда до моего обострившегося слуха доносились ехидные комментарии от моих прошлых сожителей-альф, я узнавал их по голосам:       — Эх, знали б мы, что ты у нас такая соска, давно б начали б раскладывать на каждом уроке, хули не признавался, блядина?! — и я получал пинок по чувствительным соскам.       Или:       — Фу, блядь, у него изо рта толканом несёт, — и мне плевали прямо в открытый для «клиентов» рот, будто так было нужно, будто это всё в порядке вещей. Притом несмотря на слова — в мою глотку всё равно запускали член и заставляли сосать, а иначе били.       — И как Уилл на тебе от отвращения не блевал? Ни рожи, ни тела, ни рвения. Соси усерднее, шлюха, — это могло бы стать последней каплей…       Но стоило этому «крикуну» кончить, как от меня все отошли, а затем вылили на лицо ведра два воды, чуть не заставив меня захлебнуться, смывая сперму и успокаивая меня.       «Скоро всё закончится. Скоро. Всё. Закончится» — мысленно шептал себе я, падая лицом в воду, смешанную со спермой и лёжа в ней, ожидая дальнейших распоряжений.       Кто-то приподнял меня под руки, потащил куда-то. Меня куда-то привязывали, но я уже ничего не осознавал.       В себя я пришёл после ещё одного обливания холодной водой. Я был распят, да ещё и так, что закреплены были и руки, и ноги, и шея. Всё, что я мог — слегка выпятить попку, чтобы не так сильно вдавливаться члеником в поверхность… чего? Стены? Креста? Не знаю. Но «клетка» царапала живот, если на неё давить.       — Уровень второй! — громкий голос Уилла ласково обжёг мои уши. — Наш Айра обожает боль!       «Я её ненавижу!» — взвыл бы я, но внезапно осознал, что между зубов у меня что-то находится.       Ясно. Сейчас будет порка. Бля, только бы не Сэм этим занимался. Ну пожалуйста, я не выдержу ещё одной порки от Сэма!       Имя, которое я молился не услышать, всё-таки прозвучало.       — Мннемммм! — взвыл я, вертясь, насколько могу.       — О, пардон, похоже, наш раб не особо рад, — ехидно-елейный голосок блондина заставил моё тело, судя по ощущениям, покрыться ледяной коркой. — Похоже, он жаждет порки от учителя! Ребята, кто «за»? — громкий и слишком разный голос рвёт меня на части, в то время, как толпа взрывается то отрицательным, то согласным гулом.       — Айра, ты ведь хочешь, чтобы твою спину оходил Уилл? — шёпот Сэма выбивает из меня утвердительное мычание.       — Дурачок… — шепчет уже Уилл. Я даже не уверен, что мне не показалось.       — Да начнётся же представление! Братец, сколько ты лет не брал в руки плеть? Ни разу после того… — дальнейший хрип крикливого альфы убивает во мне всю уверенность в том, что мой выбор был правильным.       «Чего того? Случая? Уилл кого-то забил плетью… нет, быть такого не может! Хотя… я помню тяжесть его руки, когда он просто шлёпал меня… ох, нет, нет! Нет!»       Но было уже поздно. В воздухе свистнула плеть. Пока — только в воздухе, но всё моё тело болезненно напряглось, ожидая худшего.       И худшее настало.       Первый удар лёг аккурат поперёк спины, благо, без захлёста, но и так он выбил из моих лёгких весь воздух так, что они начали огнём гореть, а повязка начала намокать от слёз. Так. Айра. Не реви. Вдох, выдох, расслабься!       Новый тяжёлый удар украсил мою спину алой отметиной, под которой, казалось, кожа просто лопнет. Благо, меня хоть вытерли — что было бы, хлещи он меня по мокрому? Но больно было всё равно. Всё, что я слышал, было моим собственным непрерывным криком.       Я выгибался, насколько мог, но каждый новый удар заставлял меня вжиматься в мою опору, насилуя этим ещё и мой членик, и живот.       Когда вместо нового поцелуя плети я на спине почувствовал холодную руку, которая аккуратно растирала пострадавшую кожу, я попытался спокойно выдохнуть, но не вышло толком. Нежность прекратилась вскоре.       Теперь пошло так — пяток ударов, растирание больной кожи, какой-то неразборчивый шёпот и лёгкие шлепки по заднице, а затем снова… и снова…       Я потерял счёт этой боли, от которой деваться было толком некуда.       Моя опора куда-то поползла, а потом я осознал себя лежащим на ней в горизонтальном положении…       — Что же, второй уровень Айра стоически выдержал! — запыхавшись говорит Уилл, а я усмехаюсь, если странное бульканье можно назвать усмешкой. — Теперь — последнее! То, чего вы так долго ждали!       «Ща ебать будут. Снова», — я расслабился и попытался успокоиться. Спина ныла. Истерика, что сейчас я вот это вытерплю, а потом всё начнётся по новой, почти охватила меня, но мой единственный всхлип утонул во всеобщем гоготе.       Я не слышал, что он сказал! Почему все смеются?!       Мне в зад что-то ткнулось. Холодное и влажное… но я и сам был не менее влажным, потому как тёк ещё со времён минета практически водопадом.       — Все, кто хочет — может делать с ним, что душе заблагорассудится! Он выдержит… — голос Уилла стал интимнее, — …всё!       Всё — это занавес.       Что-то холодное было резким движением из меня вытащено, а вместо него в мою приоткрытую задницу вошёл чей-то не особо-то и большой член, который вообще дёрнулся туда-сюда раз пять и спустил прямо внутрь. А потом заткнул меня этой чёртовой хреновиной, которая теперь уже казалась не такой уж холодной.       Стоп, то есть мне поставят клизму из спермы? Блядь.       Но дёргаться сил уже не было. Я только постанывал, когда в меня входил чей-то член, двигался, приятно распирая нежные стеночки, заливал все внутренности горячей спермой, а потом затыкал меня пробкой.       Кто-то особо весёлый решил ставить на моих спине и заднице отметины маркером, а потому теперь я ещё и подвывал из-за того, что спиртосодержащие чернила жгли израненную плетью кожу. Да и вообще ощущения от того, как они давили, были не из приятных. Кажется, моя спина кровоточила…       Понятия не имею, сколько людей кончило в меня. Не знаю, сколько из них были не по одному кругу…       Но точно слышал я одно, что там «за кулисами» были и те люди, которые трахались между собой, собирая всю сперму и, судя по едва доносящимся до меня звукам, другие жидкости организма в какую-то посудину.       Кто-то что-то говорил, кажется, Уилл лил пафосом, но я ничего толком не слышал, потому что уши будто заложило. Живот малость раздулся, а потому сильно давил и мешал лежать… я с ужасом ожидал финала.       Через что ещё мне придётся пройти?!       Оказалось, что не так уж и много «действий» осталось.       К пробке, что находилась внутри меня, присоединили что-то. Видимо, то, что будет заливать в меня всё оставшееся…       Становилось тошно. Хотелось проблеваться от того, насколько я был мерзким, но ещё противнее было другое — мой членик ныл, ожидая освобождения и следующей за ним разрядки. Даже когда в меня толчками начала поступать противная жидкость, которая, думаю, отвратно воняла, а то, насколько была гадкой на вкус, не стоит уточнять, я лишь застонал, будто радуясь, что меня опускают.       Живот нещадно болел, к горлу подкатывала рвота, а сознание то и дело грозило меня покинуть… Но, вопреки всему этому, я был чертовски возбуждён! Блядь!       — Терпи, — не знаю, чей это шёпот, заставляющий меня нервно вскрикнуть, причём не знаю, от чего — от боли, от страха или от удовольствия.       Меня открепили, подняли, установили как-то, что моя задница теперь была наверху, а израненная спина была к чему-то прижата. Я стоял в позе берёзки и кусал губы, едва сдерживая болезненные всхлипы. Казалось, что мой живот сейчас раздут так, будто я беременный…       — Выпускай! Выпускай! Вы-пу-ска-й! — глумилась толпа малолетних и не очень извращенцев. За пробку, что затыкала мне задницу, потянули.       И я начал выпускать, иначе живот взорвался бы. В такой позе это больше напоминало фонтан, потому что я силился всё сделать как можно быстрее, напрягал мышцы пресса сильнее, тужился изо всех сил, обливая самого себя и то, к чему я был прижат отвратительной смесью.       Казалось, что во мне её так много, что до сих пор что-то остаётся, пусть я был точно уверен, что выплеснул всё.       И самое ужасное, что несмотря на тошнотворный стоящий вокруг меня запах — мой членик рвался на свободу. Я хотел, чтобы меня освободили и трахнули. Моё тело было ко всему готово!       Кажется, потом меня снова поставили в какую-то позу, к чему-то привязали, начали катать по полу… неужели тележка, которую я вчера приметил? Не знаю…       Меня снова трахали. Вынули изо рта кляп и начали тыкаться в него, а я только и мог, что кричать от боли и удовольствия.       Закончилось всё это долговременной потерей сознания.

***

      Ласковые тонкие пальцы распутывали мои ощутимо слипшиеся волосы, играла приглушённая музыка… меня куда-то везли, судя по равномерным раскачиваниям. Как давно я не ездил на машинах? Не знаю… Стоило мне открыть глаза, показывая, что я проснулся, как кто-то нежно проговорил:       — Скоро ты будешь дома, Айра, будешь дома, — слишком приторно-добрая улыбка озарила лицо омеги, на чьих коленях я лежал головой…       По уставшему телу пробежали нехорошие мурашки.