Immaculate

      «Спокойная» жизнь успешно закончилась для меня с первой течкой. Вопрос: что же начнётся сейчас? К чему меня так страстно готовили? Почему я пришёл в себя, закутанный в какой-то плед, лежащий на коленях непонятного омеги? Почему от меня так противно воняет?..       Ах да, на последний вопрос я ответ прекрасно помнил. На предпоследний вроде тоже — меня везли «домой»; однако об остальном я совершенно ничего не мог даже подозревать.       И самое неприятное…       На мне всё ещё находилась та тяжёлая и давящая клетка для члена. Снять её никто не удосужился. И она вздрагивала вместе с машиной, сиденьем в ней и мной, причиняя ощутимый дискомфорт.       Кажется, от переутомления я снова отключился, мистическим образом очнувшись уже непонятно где. Нет, я действительно не знал, где я, потому что вокруг была кромешная темнота — и нет, на моих глазах не было никаких повязок, а помещение, в котором я находился, не было тесной кубической клеткой. Мне просто было крайне темно.       Однако спустя пару минут бесполезных попыток проморгаться, разглядеть хоть что-то, занавеска качнулась (я и не подозревал, что тут есть окно!), позволяя лунному свету посетить мою обитель, но не так уж и надолго — порыв ветра иссяк, возвращая плотную материю на место. Вот блин!       Сидел я, судя по всему, на кровати или диване — оно было мягким, длинным и широким, что не могло не радовать… однако… однако мне всё равно было как-то не по себе.       Не так уж много раз меня трахали, не так уж я успел привыкнуть к подобным утехам — так, дали попробовать почти всё по одному разу, а потом отослали непонятно куда. Нет, мне страшно уже, по сути, не было — после того, что случилось вчера и последствиями чего я был измазан с ног до головы, меня испугать ничего не могло… кроме, разве что, неизвестности.       Я не знал, где я. Я не знал, кто меня сейчас окружает. Я не знал, что со мной будут делать. Я не знал, как нужно себя вести.       Вежливость? Кроткость? Согласность? Что им от меня было нужно? Видимая непорочность? Ага, с такой-то дыренью вместо задницы… а что ещё? Страх? Забитость? А как насчёт пофигизма?       Мне сейчас было в основном-то плевать, потому что… а потому что было. И всё тут. Рядом не было никого, кто мог бы хоть как-то утешить — зачем тогда истерики закатывать? Тут даже Уилла нет, чтоб по головке погладить, в лобик чмокнуть и дымом удушить!       И я валялся там, где валялся, смотрел в пустую черноту, мысленно ныл от боли во всём теле и ждал. Хм, а куклой быть вообще неплохо: и помоют, и оденут, и покормят… ага, а если быть модифицированной куклой, то и отъебут.       Дверь скрипнула, открылась, осветила не такую уж и большую комнатку желтоватым светом, пропустила какую-то тонкую фигуру, а затем захлопнулась. Щёлкнул выключатель, и пространство взорвалось светом — у меня даже глаза заслезились.       — Здравствуй, — прозвучало где-то недалеко от меня, пока я пытался продрать глаза и привыкнуть к свету.       — Д-да, — голос странно дрогнул, а я всё-таки смог взглянуть на севшего рядом со мной омегу. От него приятно пахло мятой… да и вообще выглядел он странно похожим на меня, только выглядел старше: и глаза голубые, и волосы светлые до плеч, и худосочный, будто скелет. На его возраст намекала складка на лбу и между бровей, но красоты и свежести он толком не подрастерял, как и сексуальности, думаю. Вопрос, а зачем тогда тут я понадобился?       — Как ты? — ласково произносит незнакомец, а меня передёргивает, будто вместо теплоты и доброты мне в уши кипящий воск решили залить, да и почистить забыли.       — Да нормально… А ты? — странно ответил я, прикусывая губу и надеясь, что это противное чувство скоро пройдёт.       — Я прекрасно, — омега прикрыл глаза и улыбнулся. Меня снова будто током дёрнуло — ну нельзя так противно лыбиться! — Пошли в душ?       Кивком согласившись, я попытался встать с кровати (оказалось, что это всё же не диван, а вполне себе трёхспальная огромная кровать), а после с ужасом осознал, что ноги меня держать отказались, подкосившись и заставив ноющую пятую точку снова плюхнуться туда, откуда она приподнялась.       — Давай помогу, — елейным голоском пропел омега, протягивая мне руку, чтобы я на неё опёрся. Включить гордость и отказаться мне не позволило самолюбие и противное амбре, исходящее от меня. — Вот и славненько!       Немного придя в себя, я понял, что на незнакомце, который, кстати, говорил со мной и в машине, было надето платье. Чёрное и длинное, с белым фартуком, воротником и манжетами. Интересно, ему так удобно? Это его заставляют так одеваться?       — Ох! — уже доведя меня до ванной, воскликнул парень, — Меня зовут Марис! Но лучше называй меня Мари. Вот и познакомились, Айра!       — Х-хорошо?.. — пробормотал я, наблюдая, как Мари раздевался. Мне-то не было необходимости снимать с себя что-то, потому как ничего на мне и не было. Только вот я совсем не стеснялся своей наготы.       Тело у омеги было красивым. Тонким, аккуратным, нежным. Кожа даже на вид была мягкой и бледной — казалось, что на ней очень просто оставлять следы… от мыслей о том, какие могут быть ощущения при такой тонкости кожи, когда проглядываются даже венки, если её кусают, мой членик дёрнулся, что тоже меня не смутило. Я тут на правах секс-игрушки, разве нет? Возбудимость — хорошо.       — Иди сюда, Ай! — позвал меня Мари, забираясь в ванную, стоящую посреди комнаты. Здесь не было загромождения предметами — душевая кабина в углу, раковина с зеркалом и ванная посередине, а потому я резонно задумался — зачем всё остальное пространство? А его было немало…       — Ай? — удивился я, но по стеночке добрался до пункта назначения и не без помощи омеги туда забрался.       — Да, так короче. Если хочешь, будешь не Аем, а Аей, тогда звать тебя будут «Ая», так всяко удобнее! — беззаботно и весело говорил Мари, регулируя воду из душа, соединённого с ванной, а затем начиная поливать мне на голову относительно терпимо горячей водой. Я вскрикнул от неожиданности, на что реакция последовала незамедлительно: — Ну, чего ты, просто вода же!       И я зажмурился, слишком сильно ощущая, как на меня налипла вся эта вонючая корка, как от меня несло всеми возможными продуктами жизнедеятельности… и как вся эта противная жижа стекала с меня.       На время поток воды прекратился, затем, высунувшись почти полностью из-за бортика ванны, Мари порылся за ней, доставая мочалку и какой-то зелёный гель для душа, которым щедро полил на губку и мне на голову. По комнате поплыл умопомрачительный аромат мяты, от которого меня передёрнуло…       — Почему…       — Тебе же уже говорили — к твоему запаху подходит. Да и вонь эту быстро перебьёт! — с улыбкой заявил омега, зарываясь пальцами в мои волосы и начиная их массировать. — Не сиди как кукла фарфоровая — бери мочалку и мылься. Спину только не трогай… и попу, пожалуй, тоже.       Я последовал его указаниям, дрожащими руками дотянувшись до мочалки с двумя верёвками по бокам, начиная покрывать себя холодящей кожу пеной. Со временем и я, и Мари втянулись в специфическое действие под названием «Давайте вымоем грязную блядину», а потому я вовсю оттирал самые засохшие пятна на коже, тёр подмышки, дабы избавиться от запаха пота, не забывая млеть от массажа кожи головы — пальцы омеги творили поистине чудеса!       — Поворачивайся и берись руками за бортик. Можешь зубы сжать на всякий случай — может быть больно, — заботливо и ласково проговорил Мари, выпутывая руки из моих волос, с которых капала пена, а потом помотал пальцем в воздухе, мол, быстрее поворачивайся. Я и повернулся, пусть и разомлел, почти возбудившись.       «Стоп. Больно? О чём это он?», — я взялся за краешек ванны, нервно прикусив губу — за что и поплатился, стоило губке коснуться спины. Она у меня была вся исполосована, судя по ощущениям, а в местах, куда попадала мята, ещё и горела адским пламенем. Зажмурившись, я всё-таки сжал зубы не на многострадальной губе, попытавшись убедить себя, что мне не очень-то и больно.       Но было больно — кажется, следы от плети кровоточили, потому как, заглянув под живот, я заметил, что вода в ванне, что ещё не успела утечь в слив, порозовела, а по бокам у меня скатывалась красноватая пена.       — Чш, всё будет хорошо, — тихий успокаивающий шёпот громом отдался в моей черепной коробке. Так, всё в порядке, всё хорошо, Айра, держись.       И я держался. За ванну. И подвывал от боли… а когда шершавая губка скользнула к ягодицам — так и вовсе начал всхлипывать и крутить попкой, притом почти и не от страдания, а уже от нарастающего удовольствия.       Всё-таки условный рефлекс у меня выработался — на боль моё тело реагирует, как на возбудитель, а потому членик, освобождённый от плена железяки, дёргался, а дырочку ануса жгло от смазки.       В животе буквально полыхал пожар, спина горела огнём, попка будто не с мочалкой тесно общалась, а с раскалёнными углями… и всё это выбило из меня первый, самый тихий, сдавленный и робкий стон. Стон, отдавшийся эхом и утёкший в вентиляцию.       — Неплохо, — усмехнулся Мари, продолжив намывать мои многострадальные булочки, не забыв их полапать, пусть это и было больше больно, чем приятно.       В моём горле застряли всхлипы, смешанные с криками о помощи. Как мило, доброта, омовение! Ага, как же, все люди в моей жизни, видимо, одинаковые — стремятся полапать, трахнуть и выпороть. Только этот двух последних пунктов пока не сделал… но всё могло ещё случиться, нельзя списывать его со счетов!       Зажурчала вода. Полилась она мне на макушку. Легла рука омеги мне на плечо, заставляя больно шлёпнуться на дно ванны. Начала смываться с меня пена, не без лапанья, конечно. Это же так весело — смывать воду с головы, параллельно с этим надрачивая членик, скользя по намыленной коже рукой и натирая нежную головку!       Теперь же я чистый. И возбуждённый. И мокрый. Во всех, причём, смыслах, начиная от всего тела, заканчивая его особенными местами.       — Да, действительно неплохо, — поцокал языком Мари. — Повернись ко мне лицом, Ая.       Мне сразу же опротивело это имя. Я не Ая. Я Айра. В моём имени не только гласные буквы, в нём и согласные есть, рычащие и сонорные, но согласные! А я вот не всегда согласный! Всё согласие на буквы в имени ушло!       Хотя, кто ж меня спрашивать будет… вон, уже омеги первые попавшиеся приказы раздают. Кто он вообще в этом доме? Прислуга? Любимая дырка, которая устала от жизни такой? Кто?       Я повернулся, подбирая коленки под себя и садясь на свои пятки, едва сдерживая стон от соприкосновений попки со ступнями.       Передо мной Мари предстаёт во всей своей красе: членик покачивается, дёргаясь и истекая смазкой, бёдра от такой же смазки, только сладко-пахнущей, лоснятся, взгляд затуманен, щёчки красные, ротик приоткрыт. Как может омега выглядеть настолько соблазнительно, чтобы у другого омеги появилось желание ему присунуть?       Вот этот мог. А я, видно, нет. Или… ну не на воду же у него встало! А на меня…       В голове моей завертелись шестерёнки, мозги зашли за мозги, а язык против воли выдал:       — Что прикажете, х-хозяин? — и я опустил взгляд ниц, к собственным коленкам.       — Догадайся с трёх раз, Аюшка, — хриплый шёпот, в котором мне послышались странно знакомые нотки, резанул по ушам тупым ножом, а руки сами потянулись к напряжённому пенису омеги.       А затем и не только руки, но и мои губы. А потом Мари повернулся ко мне задом, становясь так, как я перед ним только что стоял, только прогибаясь в спине и выставляя розовую дырочку напоказ, оттягивая чуть более пухлые, чем у меня, ягодицы в стороны. Я без лишних вопросов припал к его анусу губами, просовывая язык внутрь, не забывая надрачивать его членик.       «Это моя работа. Я от неё получаю удовольствие. Всё нормально… всё нормально? Всё нормально!» — одну руку я опустил к своему органу и начал его массировать, удовлетворяя давно появившееся желание.       Хотелось другого.       Я лизал задницу Мари, просовывая свой язык так глубоко, что казалось, что зубами могу перерезать жилку, что находилась у его основания, старательно им шевеля в разные стороны, выбивая пошлые стоны изо рта омеги и хлюпанье из его попки.       Смазка текла мне в рот и казалась сперва сладкой на вкус, однако вскоре я ею пресытился и от каждой новой капли тошнило, но я продолжал её сглатывать, потому как попросту не имел права вынуть язык из напряжённого и пульсирующего очка. Его мышцы сжимали мой язык, доставляя странное удовольствие — будто целуюсь, но как-то странно.       Запустив пальцы одной руки себе за спину, я начал потрахивать свою не менее текущую задницу, даже не стараясь сделать это незаметным.       — Хва-а… — простонал Мари, подаваясь бёдрами ещё ближе к моему лицу. Его яички, которые я нежно сжимал в данный момент в руке, поджались. Заметив это, я начал за них аккуратно потягивать вниз, заставляя омегу захлёбываться собственными стонами… — а!.. тит!       Он ещё пару раз качнулся, будто пытаясь насадиться на мой язык ещё глубже, и кончил, обмякая и сползая на дно ванной, пытаясь отдышаться.       Руку от своей попки мне пришлось убрать — кто знает, что он скажет на это. Вдруг и правда не заметил?       — Ая… — хрипло пробормотал Мари, поворачиваясь ко мне лицом и прислоняясь к уже изрядно потеплевшему бортику ванной спиной. — Иди сюда… да нет, не так!.. — тяжело выдохнул омега и жестом показал повернуться. Видимо, мне надлежало попой ползти к его лицу… что ж, хозяин — барин.       Я пару раз стукнулся локтями о ванну, но всё равно принял нужную позу в нужном месте, ощущая тёплое дыхание Мари на нежной и израненной коже ягодиц. Наступило внезапное осознание, что мы находимся относительно друг друга так, что его запачканный белёсой вязкой жидкостью членик всё ещё торчит прямо перед моим лицом.       — Давай, Ая, вычисти всё, — и меня мягко погладили по ягодице, а затем провели по ней влажным и маленьким язычком… пробираясь к пульсирующему очку, а затем аккуратно проникая внутрь него, заставляя меня уплывать куда подальше.       Едва сконцентрировавшись на испачканной головке, я вобрал её в рот, чуть не сплёвывая от приторности спермы омеги… нет, я помню, что у всех омег за неимением в данной жидкости чего-то, относящегося к семени — сперма сладкая. Но какого чёрта настолько? Что он пьёт, чтобы быть таким?       Эти вопросы с каждым новым движением язычка внутри меня теряли свою актуальность, заставляя малость сходить с ума, посасывая членик Мари, сглатывая набегающую слюну и вылизывая под кожицей, оттягивая ту. Размерами пенисов омеги никогда не славились, и этот не был исключением, а потому вобрать его до основания, а пальчиками забраться во влажный и растянутый анус, не составило труда.       Стоило омеге начать массировать мой членик, как у меня снесло крышу окончательно. Я мог только подвывать, стараясь не забывать отвечать лаской на ласку, молясь не задеть зубами всё ещё твёрдый орган, обхваченный пока что только губами.       Шлепок, ещё шлепок… удары отдавались внутри меня взрывом боли, счастья, наслаждения и… вожделения? Казалось, что этого я только и ждал, пусть было и обжигающе больно.       Я втянул членик Мари до основания, прислушиваясь к собственным ощущениям… ещё пара шлепков отшлифовала моё наслаждение, заставляя кончить прямо на грудь омеги, который что-то простонал, чтобы я начал двигать пальцами.       Едва отдышавшись, я всё-таки довёл до оргазма и омегу, проглотив всё, что он спустил мне в рот, чуть не проблевавшись от приторности. Нет, однополый секс явно не по мне — с альфами как-то даже вкуснее… блевать не тянуло. Ну. Не от всех, конечно, а только от Уилла…       Сердечко болезненно ёкнуло, но тут же замерло.       — Давай снова мыться! — весело воскликнул Мари, будто бы и не кончал тут двух раз подряд… эх, мне бы такую отходчивость!       Я попытался встать — ничего не вышло, а потому снова меня мыл омега, а я только слушал его приказы и берёг спину от контакта с ванной.

***

      Я около недели пытался освоиться в этом доме, но это было сложно, потому как из той комнаты с тёмными плотными шторами меня толком не выпускали. Обед Мари приносил на подносе, как и завтрак с ужином. Стоило мне сказать, что мне тут как-то скучно и одиноко — омега стал задерживаться, трахать меня до или, а иногда и, после еды, нежничая, но порой бередя заживающие раны.       Следы от плети всё ещё ныли, однако с каждым днём всё меньше — их Мари аккуратно промывал и чем-то обрабатывал. Вроде обычным йодом, но я не был уверен.       В любом случае делать мне тут было нечего. Я жил ради приходов омеги, а стоило ему уйти — начинал скучать.       Обстановка моей не очень-то золотой клетки была максимально проста — огромный траходром вместо кровати, куча подушек и одеял, закрытый на ключ книжный шкаф, в котором не было ни одной книги, пустая тумбочка, пара кресел и зеркало.       Вот зеркало меня радовало. И не только меня — как-то, стимулируя меня пальцами, Мари подхватил меня под ноги, посадил прямо напротив этого стеклянного изделия и мучил, пока я, смущаясь, не мог отвести взгляда от самого себя, такого влажного и возбуждённого.       На самом деле секс был совершенно однотипным, он ни разу даже игрушек не притащил… а ведь с ними могло бы быть поинтереснее!       Воспоминания об игрушках заставляли сердце болезненно сжиматься… от воспоминаний.       Не сказать, что я так уж сильно скучал по детскому дому — тут хоть кормили нормально и не били сверх приятного… но там был Уилл. И этот аргумент уже заставлял рваться туда мыслями, просыпаться в слезах и холодном поту от снов о нём, давиться комом в горле от запаха уже отцветшей сирени…       Благо к концу недели «адаптации» она совсем уже завяла и не мешала больше, однако до этого было слишком больно просыпаться, чувствовать сирень будто под носом, пытаться схватить невидимого альфу, по которому скучало не только моё сердечко, но и тело; а натыкаться на свёрнутый в длинную колбасу ворох одеял.       Мне было ни хорошо, ни плохо. Мне было здесь никак.

***

      Утро настало с приходом Мари и подноса с едой. Добрый елейный голосок, который я за неделю привык принимать на веру и не искать везде подвоха, пожелал доброго утра, отправил купаться… с этим я уже справлялся сам, безо всякой помощи.       — Сегодня будет великий день! — тёплая улыбка озарила лицо омеги, заставив меня прикусить губу и заинтересованно поднять взгляд.       — Сегодня ты выйдешь к моему мужу и сыну! — и Мари рассмеялся.       Рассмеялся злобно и холодно. Так, что меня передёрнуло от сковавшего всё тела ужаса. Его голубые глаза, глумясь, смотрели на меня из-под опущенных ресниц.       — Не бойся, они хоть и альфы, но хорошие! — каждое слово резало меня на мелкие кусочки.       А потом, когда он договорил, но его губы пару раз шевельнулись, мне показалось, что он шепнул: «Просто ты плохой…»

...или не показалось?