Фигуры из папье-маше

Михаил Давыдов Богдана знал еще с одиннадцатого класса школы. Учились они не вместе, а вот на бокс ходили в одну секцию, где дубасили друг друга просто нещадно. Порой так увлекались, что тренеру приходилось их разнимать. Они были единственными в группе со схожей комплекцией и ростом. Отрабатывать удары на груше надоело обоим, а связываться с ними никто не хотел, да и сами они не рвались. Ну что это за спарринг, когда один однозначно превосходит по силе другого? Недаром в боксе есть понятие весовых категорий. Так вот под весовую категорию Михаила подходил только Богдан. Так и сошлись. Сначала рвали друг друга на ринге, отрабатывая удары, дорвавшись наконец до живого мяса, а потом как-то взяли и подружились. Оказалось, что Богдан совсем не заносчивый, самовлюбленный павиан, коим он привиделся Мише поперву, а веселый, ответственный и самостоятельный парень, который всегда придет на выручку. К тому же он практически воспитывал, как это ни смешно звучало для старшеклассника, своего шестилетнего брата Степу. Миша сначала не особо верил в то, что рассказывал про их быт Богдан, а потом его как-то пригласили к Стоцким домой, и он увидел все своими глазами. Мелкий брат Богдана ходил за ним хвостиком, а тот даже глазом не моргнул, не раздражался, продолжая что-то кашеварить для них с братом и сидевшего за столом гостя. Мелкий Стоцкий ни разу не поинтересовался, где мама или папа, как это обычно делают маленькие дети, он только болтал без умолку, рассказывая как они с братом делали то да се. Вот тот его учил кататься на велосипеде, как-то они ходили на аттракционы, кстати, брат намного вкуснее готовит шарлотку, чем мама его друга Максима со двора. При этом ребенок ни разу не упомянул о своих родителях. Богдан же в этом как будто ничего необычного не видел, подумаешь, шарлотка, да и завтрак брату только он и готовит всегда, как и обед, ну и что уж там, ужин тоже. Ну да, в поликлинику, когда надо, сам брата водит. Родители врачи, они заняты. Сказки? Конечно читает, кто ж еще младшему их читать-то будет? И так касательно всего, что было связано со Степой. Короче, ушел Миша от этой странной семейки в полнейшем шоке. Правда, через пару дней пришел снова. Так и начали дружить. Богдан, как и мечтал, поступил в мед. Миша пошел в армию. Воспитывала его только мать, так что на институт денег не было, на бюджет не поступил, пришлось отслужить. После армии он все же поступил, правда уже на вечернее, и учился по мало интересной ему специальности, исключительно только для корочки. А потом его бывший армейский командир рекомендовал его на службу в СОБР. Там Миша провел два года. В целом, ему нравилась работа, правда, характер оказался плохо совместимым с подчинением и жесткой субординацией. Последней каплей стала операция по поимке особо опасного преступника, в ходе которой Мише на память остался шрам на пол лица и пулевое, прошедшее в одном сантиметре от правого легкого. Широкий шрам шел от середины лба, захватывал внешний уголок правого глаза, искажая его природную форму, и спускался по виску к мочке уха. Был он далеко не декоративный, довольно уродливый. Многие женщины, несмотря на отличное телосложение парня, немалый рост и довольно привлекательные черты лица, шарахались от него как от черта, только завидев эту памятную отметину. Те же, кто не пускался наутек, старались на шрам не смотреть и даже не спрашивали, откуда такой взялся. Молчали, отводили глаза и как бы говорили «Это, конечно, ужасно, но ты же не виноват, бедненький». Такое раздражало еще больше. Если подумать, то про шрам, без какого-либо намека на стеснение, спросило только полоумное семейство Стоцких. Степка вытаращил глаза, когда с братом пришел навестить Мишу в больнице, куда он загремел на целых два месяца, и (полный финиш) провел по уродливой отметине кончиками пальцев. Дальше он вынул всю душу из Миши, но узнал, кто, как и почему исполосовал лучшего друга Богдана. А потом, как ни в чем не бывало, просто заявил, что ему даже нравится, на пирата теперь, мол, походит, да и вообще шрамы только украшают мужчину. Богдан просто заржал и заявил, что они его даже такого страшненького все равно будут любить и звать в гости. Миша невольно улыбнулся, хотя, рана была еще свежей и болела при каждом движении нещадно. Как-то отпустило. После того, как Мишу подлатали в клинике, на службу он уже не вернулся. Вместе с еще двумя ребятами из своего подразделения, они открыли частное охранное предприятие, которое очень быстро набрало оборот и стало одним из самых крупных в городе. Связи после СОБРа были очень хорошие, так что развернулись они на славу. Теперь Миша вместе с Павлом Сивяковым и Ринатом Хамитовым стали соучредителями ЧОП «Барс». Когда телефон Миши, мирно дремавший на прикроватной тумбочке, зазвонил среди ночи, он сразу понял, что случилось что-то очень плохое. Увидев на определителе номер Богдана, он тут же подумал: что-то со Степкой. К сожалению, эта мысль подтвердилась. Миша летел на своей черной шестой «Бэхе», нарушая всевозможные ограничения скорости. Зарулил он так же на служебную парковку, где в это время было очень мало машин, и припарковался рядом с богдановской антрацитовой Хондой CR-V. На шестой этаж хирургического отделения он забежал, озираясь по сторонам, и тут же увидел в коридоре Богдана, понуро сидящего в мягком кожаном кресле. Миша подошел к другу и положил ладонь ему на плечо. Тот медленно поднял голову и посмотрел на него. Первый раз Миша видел эти яркие зеленые глаза такими пустыми. Обычно они были смеющимися, заговорщицки-хитрыми, грозными, но таким безжизненными — никогда. Мише даже не надо было теперь гадать. Точно что-то стряслось со Степой. — Он жив? — задал он тяжелый, мучивший его, с этого злополучного ночного звонка, вопрос. Богдан тяжело вздохнул и ответил после короткой паузы: — Да. Спит в палате. Миша выдохнул. Оказывается, он забыл, что нужно дышать. — Расскажешь, что произошло? — спросил Миша, опускаясь в соседнее кресло. — Я сам толком не знаю. Я его нашел дома, на полу без сознания. И его… ну… его…кто-то его… он был там… лежал… — Замолчи! Понял я, — да, Миша все понял. Он и сам не хотел слышать эту жуткую фразу, не хотел произносить ее даже про себя. Но она крутилась в голове как дурацкая песня-заноза, что услышишь с утра и весь день не можешь отделаться. Вот и сейчас эта мысль засела и никак не уходила из непослушного мозга: Степу кто-то изнасиловал и чуть не убил. — В полицию звонил? — Миша задавал вопросы четко, без обиняков. Сказывалось влияние бывшей работы. — Нет. Я хочу с братом сначала поговорить. — На нем были какие-нибудь следы, по которым можно эту суку идентифицировать? — Походу резинкой пользовался ублюдок, — и после недолгой паузы. — Ты мне поможешь его найти? Я не собираюсь на него заявлять… Я его убить собираюсь. Миша даже бровью не повел от такого заявления друга. Он сам думал сейчас только об этом: найти и зарыть эту тварь заживо. — Да. Я все сделаю. Только ты мне обещай, что если Степа тебе что-то расскажет, ты без меня действовать не будешь? Слышишь? Обещай мне! — Хорошо, — Богдан отрешенно кивнул головой. — Слушай… А можно я к нему сейчас зайду? Я не разбужу. — Конечно. Пошли. И они направились к двери с золотистой цифрой «восемь». Миша очень тихо вошел внутрь палаты, хотя Степа был под препаратами и вряд ли проснулся бы даже от бомбежки, и встал у постели. Белая кровать отчетливо выделялась в темной комнате. На ней под кипенной простыней лежало тоненькое тельце. Волосы раскинулись по подушке, бледное личико с огромным кровоподтеком на скуле и разбитой губой, одна рука лежит на простыне, ладонью вверх, а в сгиб локтя введен внутривенный катетер, к которому спускается тонкий проводок силиконовой трубки. На металлическом штативе рядом с кроватью висит пакет с прозрачной жидкостью, выпуская лекарство по маленькой капельке в полую трубку через равный промежуток времени. Черт. И почему так давит в груди? Мише стало больно физически больно смотреть на изувеченного Степу. Его Степу! Мальчишку, которого он всей душой любит. Одно присутствие которого действовало на Мишу лучше любого антидепрессанта. А теперь Степка лежит здесь под трубками капельницы, после операции, с отшибленными органами, а, главное, с выпотрошенной, какой-то мерзкой гнидой, душой. Но Мише нужно было увидеть Степу. Ему нужно было убедиться своими глазами, что он жив. Глупо, но медленные вдохи-выдохи мальчишки заставили его немного успокоиться. С другой стороны, он почувствовал то же, что и Богдан незадолго до него — на месте страха медленно расплывалась ярость и разбухала внутри жажда мести. Миша понял, что теперь тот, кто сделал такое с их Степкой, расплатится только одним способом — своей жизнью. Он накинул на худое тельце сбившееся в ногах одеяло, почему-то решив, что Степка может замерзнуть ночью, еще раз прошелся взглядом по больничной койке, развернулся и вышел к ждавшему его за дверью Богдану. Они без слов поняли друг друга. Они договорились.