Фигуры из папье-маше

Степа выплыл из какого-то липкого и неприятного сна, чувствуя себя очень странно. Он попытался расклеить веки, но они тяжелым свинцом давили друг на друга, отказываясь подчиниться. С трудом открыв глаза, он понял, что находится не дома в своей постели, а в какой-то белой комнате с жалюзи на окнах. В нос вклинился гадкий запах фенола. Больница. Что он забыл в больнице? Подумать над этим он не успел, так как резко, даже не спросив разрешения хозяина, начало отходить ото сна и его тело. Острым ножом вспыхнула режущая боль в заднем проходе. Она накрыла и сразу стала нагло доминировать. Через несколько секунд, слегка абстрагировавшись, оказалось, что можно еще различить тупую, ноющую, саднящую боль и по всему телу, особенно в районе ребер. Попытавшись немного привстать, Степа скривился от электрического разряда в области поясницы, машинально закусил губу, чтобы не закричать, но тут же понял, что сделал это зря. Из распухшей губы пошла кровь. Разбита. Пытаясь собрать предавшую его плоть по кусочкам, к великому сожалению парня, мозг также начал отходить от полукоматоза сна. Вот это оказалось самым болезненным. После школы Степа, как обычно, направился домой. Попутно зашел в магазин и, не желая особо заморачиваться с готовкой, купил пачку пельменей, сметану и какую-то сладкую ерунду к чаю. Обычно он готовил что-то более съедобное, чем покупная, синтетическая снедь, но сегодня Богдан сказал, что придет поздно и попросил с ужином его не ждать. Видимо, поест на работе. Вот и парень и решил устроить вечер кулинарной лени. Степа проторчал почти весь вечер перед компом, оторвавшись только минут на десять, чтобы быстро пробежаться по домашке и решить, у кого и что завтра можно будет списать, так как делать что-либо катастрофически не хотелось. Когда на часах пробило девять, в дверь позвонили. Степа сорвался с нагретого кресла и поскакал в прихожую открывать. Он был уверен, что Богдан все же освободился раньше, так как ночного дежурства у него сегодня не должно быть, а лишь намечались какие-то дела в больнице. Почему он не спросил, кто это, а просто распахнул дверь, как оказалось, незваному гостю? Степа так и не смог себе ответить. Обычно он всегда спрашивал или смотрел в глазок. Хотя, непосредственно в дверь вообще звонили крайне редко, да и то почти всегда Богдан, который как обычно с пакетами продуктов наперевес, не мог найти ключи в лабиринтах пальто. А вот посторонние всегда мучили домофон. Но это был не брат. На пороге стоял Чадов. От него шел отчетливый запах алкоголя, при этом по лицу вообще невозможно было сказать, что парень был пьян, скорее, просто невменяем. Расширенные лихорадочные зрачки, приоткрытый жесткий рот, скривившийся в гадкую полуулыбку-оскал — все в нем кричало об опасности. Степа моментально это почуял. Правда, среагировать быстро не успел. Прежде, чем отгородить от себя гадкое лицо Олега железной дверью, тот ловко вклинил между сталью и косяком свой ботинок и нагло отшиб обалдевшего Степу назад в прихожую. — Привет, мой хороший. Скучал? — тот вальяжно зашел в прихожую и закрыл за собой дверь. Захлопнул ловушку. — Нет, не скучал. Какого черта ты тут делаешь? Уходи немедленно! Сейчас брат придет, — стараясь скрыть дрожь в голосе, выговорил Степа, пытаясь казаться уверенным. — Не придет. Я узнал. Мы только вдвоем. И весь вечер наш, — Олег не спеша снимал с себя обувь и пальто, которое аккуратно повесил в шкаф. — Я сейчас соседей позову! Ты совсем из ума выжил? Откуда узнал мой адрес? — у Степы уже намечалась истерика, а руки, не слушаясь, дрожали, выброшенные перед собой в жалкой попытке защититься. — Столько ненужных вопросов. Каких еще соседей? Родной, ты никого не позовешь. Ты сейчас будешь отрабатывать подарок, который так нагло не принял. Чадов говорил все это так спокойно и размеренно, почти мурлыкая, будто все время мира принадлежало только ему, шансы возвращения Богдана были равны абсолютному нулю, а соседи и правда никогда не услышат Степу за этой стальной пластиной, отгородившей его от мира. Дальше все происходило как в липком мареве кошмарного сна. Степа не успел даже развернуться, чтобы кинуться в свою спасительную комнату, к лежащему там телефону, как Олег схватил его крепкими, стальными объятьями поперек живота и выволок на широкое пространство кухни. Кинул на пол, легко отбил сопротивляющиеся конечности. Разорвал футболку надвое по груди и, не снимая тряпочек-рукавов, скользнул ей вверх к запястьям, связав их тугим узлом из ошметков материи. Стянул широкие домашние шорты вместе с нижним бельем и сел на уже голые ноги трепыхающегося парня. Поспешно расстегнул молнию на брюках и вытащил налитый кровью член. Степа заорал, принявшись вырываться ужом. Даже высвободил одну ногу из-под ополоумевшего психа и заехал тому пяткой в нос. Чадов взвыл от боли. Правда, тех пары секунд, что дезориентировали Олега, не хватило даже чтобы полностью скинуть с себя ненавистное тело. Со связанными руками вообще что-то сделать было очень сложно. Олег быстро пришел в себя. Из носа алой ленточкой тянулась кровь, капая на рубашку. Все, что было дальше вообще осталось лишь рваными клочьями в сознании. Олег начал жестоко избивать Степу. Бил везде, куда только мог попасть. Когда на парне уже, наверное, не было живого места, он развел Степе ноги, раздвинул руками половинки ягодиц и резким толчком вошел в узкое, тугое кольцо мышц на всю длину члена. Парень взвыл, так как даже предшествующие этому побои казались теперь просто детской забавой. В него наживую вбивали раскаленные гвозди и впихивали битое стекло. В сравнении с этой адской болью, он даже не чувствовал наливающихся синевой, саднящих отметин на теле. Последнее, что выдал Степе почти уже неживой мозг, было довольное лицо Чадова, который начал резче вколачивать свой член в разодранного парня, затем с силой вжался в несопротивляющееся уже тело до упора и кончил. Отодвинувшись от полуживого Степы, Олег снял с себя презерватив, завязал узлом и сунул в карман брюк. Следов оставлять никак нельзя. Затем он подошел к валяющемуся тряпичной куклой Степе, взял в кулак слипшиеся от пота и крови волосы, точно как он это делал с Ильей, и заставил посмотреть на себя. — Вот это окажется в интернете, затем в твоей школе, в институте и, наконец, у твоего любимого братика, — при этом он крутил перед лицом Степы телефоном, на котором пестрели мельтешащие картинки и отчетливо слышался его собственный надтреснутый голос и плач. — Только посмей назвать хоть одной живой душе мое имя и, уж тем более, заявить в полицию, и то, что произошло сегодня, покажется тебе Диснейлендом, понял? Рука отпустила зажатые в кулак волосы и голова, ударившись о холодный кухонный пол, отключилась. И вот теперь Степа лежал на больничной койке, задыхаясь от осознания того, что все это на самом деле случилось с ним. Не привиделось, не оказалось липким и страшным кошмаром. Нет. Все. Это. Было. С ним. Слезы непроизвольно лились из глаз. Такая беззвучная истерика. Он еще раз попытался встать, но тело перестало ему подчиняться, отказавшись выполнять приказы мозга-предателя. Тело сломалось, а почему же мозг — нет? Как бы он хотел сейчас вместе с гематомами, синяками и ссадинами заработать амнезию. Хоть частичную, хоть полную — все равно. Он готов был забыть всю свою жизнь, лишь бы стереть один единственный день из памяти. К сожалению, судьба милость к нему решила не проявлять. Степа предпринял еще попытку подняться, но этим только вызвал острый приступ боли и застонал. Тут же в палату влетел Богдан. Вид у него был ужасный. Волосы всклокочены, лицо мятое, осунувшееся и просто черно-сизые круги под красными, от полопавшихся капилляров, глазами. — Степка… — Богдан было ломанулся к брату, но тут же застыл, не зная, что следует делать дальше. Обнять? Он очень хотел обнять Степу, сжать его крепко, чтобы тот понял, что больше старший брат его ни за что никому в обиду не даст, не оставит одного. А если брату неприятно вообще любое прикосновение? Наверняка ему тошно от одной только мысли о том, что кто-то, кто угодно, дотронется до него. А как с ним говорить? Что вообще сказать? И какого черта все эти мысли роем влетели в мозг именно сейчас, застолбив Богдана на месте. Степа просто не мог остановить слезы, прокладывающие неровные дорожки от глаз. Его трясло, истерика только набирала обороты. Давясь всхлипами, он не мог поднять глаза на брата. Он понимал, что Богдан все знает. Ему было стыдно. Ему было мерзко. Он не хотел жить. Не хотел жить. Не хотел жить. Не хотел жить. Вырубить сердце-насос, отключить отлаженную систему подачи кислорода в легкие, вспороть черепную коробку, взболтать и вынуть ненужный мозг. Тот слишком многое помнит. Избавиться от него немедленно! Степа отвернулся от брата, превозмогая боль во всем теле, и зарылся в одеяло-кокон, обхватив себя руками. — Степ… — Богдан выплыл из ступора и подошел к сжавшемуся в комочек парню, очень аккуратно присел на край кровати и медленно, словно поднося руку к дикому, запуганному зверьку, коснулся волос брата. Тот вздрогнул, но руку убрать не попытался. Тогда Богдан чуть более смелым движением провел по взлохмаченным вихрам, почти так, как он это делал всегда. А потом, плюнув на все, просто лег рядом и обнял брата вместе с укрывающим его одеялом и прижал к себе. Степа продолжал плакать, но, как показалось Богдану, истерика немного отпускала, да и вырваться он не пытался, успокаиваясь в сильных объятиях брата. Прям как в детстве, когда Степка боялся грозы, или подолгу не мог заснуть, напуганный какой-нибудь страшилкой, тогда он прибегал в комнату к Богдану и нагло залазил к тому в кровать. И ничто на свете не могло его оттуда вытравить. С братом он всегда ощущал, что спокойствие и уверенность старшего передается и ему. Тогда он мигом засыпал, зная, что Богдан всегда сможет защитить его от любой напасти. К сожалению, как оказалось, не всегда и не от всего. Не защитил. Так они пролежали не меньше получаса, пока Степка не заснул. В этот день он так и не сказал никому ни единого слова. На следующий день Миша приходил дважды, правда, к Степе не зашел, решил не будить, да и, если честно, боялся, не знал как себя вести. Зато он поговорил с Богданом, сидя в ординаторской за очередным стаканом кофе, ставшим за последние два дня практически единственной едой для обоих. Пока Богдан был с братом в больнице, Миша действовал незамедлительно. Он съездил в квартиру к Стоцким. В квартире ничего полезного не нашел — только разорванную футболку и опрокинутый стул. Миша прошелся по всем соседям, в поисках информации о посторонних машинах или незнакомых людях в подъезде, но никто ему ничем не смог помочь. Просто по нулям. Никто ничего не видел и не слышал. На сегодняшний вечер он оставил еще несколько квартир, чьих хозяев не было дома с утра. Хотя понимал, что и там ничего ему не скажут. Обошел все близлежащие магазины и организации, чтобы узнать там о наличии камер слежения. Единственная камера оказалась в продуктовом магазине и выходила на центральную улицу, не захватывая даже въезд во двор. И тут ничего. Он думал о том, чтобы наведаться в школу к Степе и порасспрашивать учеников, но быстро отмел эту идею, так как подставить парня Миша однозначно не хотел. Как однажды рассказал ему Богдан, мелкого в школе и без того доставали из-за слишком смазливой внешности и даже один раз зажали в подъезде их собственного дома. Правда, учителю Степы он все же позвонил, представившись Богданом. Узнал, на всех ли уроках в тот злополучный день был мелкий, во сколько ушел домой и с кем? Был. На всех. В три. Вроде бы один. Он всегда один. Ничего полезного. Только последняя фраза больно резанула слух. Но об этом он сейчас думать не будет. Единственный, кто мог хоть как-то прояснить ситуацию — был сам Степа. Но он молчал. Они с Богданом решили поговорить с ним завтра. Дело нужно было двигать с мертвой точки.