Фигуры из папье-маше

— Степка, ну ты че опять не поел-то ничего? — Богдан с возмущением смотрел на плоды своих трудов, так и не тронутые младшим братом. — Ты чего, хочешь внутривенно есть? Так еще пару дней таких продовольственных бойкотов и начнем через капельницу тебя кормить! Если моя стряпня не устраивает — давай я закажу что-нибудь? Может, пиццу? Степ, ты хоть посмотри на меня! Спишь что ли? Степа лежал к Богдану спиной и ни на что не реагировал. Он не ел уже третий день, с тех пор как оказался в больнице. Богдан уже даже начал приносить еду из дома, куда наведался пару раз за сменной одеждой, приготовив то, что любит брат. Толку — ноль. Есть он отказывался. В палате Степа либо спал, накачанный препаратами, либо лежал, уставившись в стену, ни на кого не реагируя. Любые попытки поговорить заканчивались ничем. Тот просто отворачивался от Богдана и молчал. Богдан понимал, что мелкому нужно дать время, чтобы хоть немного оклематься, но еще отчетливее он понимал, что где-то там, в этом самом городе, возможно совсем рядом, живет и радуется жизни мерзкая тварь, изнасиловавшая Степку. Эта падаль должна поплатиться и чем скорее, тем лучше. Но для этого Степа должен начать говорить. К тому же, само состояние брата его заботило не меньше, чем планы возмездия. Богдан уже сомневался, сможет ли Степа прийти в себя без посторонней помощи. Сам он не психолог, тонкой душевной организацией не отличался, да и профессия наложила свой отпечаток. Хирург — человек жесткий, не ведающий сострадания. Это парадокс, но придя в медицину спасать жизни, с приобретаемым опытом, вырабатывается еще и привычка видеть в пациентах не людей, а ходячие атласы по анатомии. Жестко, цинично, зато решения принимаются незамедлительно, руки тверды как камень и сердце остается хладнокровно-спокойным. Никаких эмоций. Это ужасно, да? Возможно. Правда, сомнительно, что хоть один человек, не нацелившийся свести счеты с жизнью, предпочел бы неуверенного, вечно переживающего, рыдающего над каждым швом хирурга, у которого ходят ходуном руки из-за трепетного к Вам отношения. Из двух зол любой, желающий иметь шансы на спасение, выберет бездушного монстра, который поможет выкарабкаться. Так что Богдан был в полнейшем замешательстве относительно того, как же помочь младшему брату, да так, чтобы своим медвежьим нахрапом не сделать еще хуже. Единственный, к кому он всегда обращался, когда не знал, что делать в каких-то ситуациях, был Миша, но тот с психологической «помощью» был знаком разве только в плане допросов с пристрастием. Если бы Степу потребовалось только расколоть и вытянуть из него нужную информацию, ненароком подведя парня к суициду, Миша стал бы идеальным для этого кандидатом. Вывод напрашивался один: нужно было привлекать стороннюю помощь. — Степка, кстати, тут один человек с тобой поговорить хочет, — Богдан пытался говорить как можно более непринуждённо. Выходило плохо. При всей безучастности Степы к внешнему миру, от этой фразы Богдана он вздрогнул и повернул голову на голос брата. — Степ, сейчас к тебе заглянет врач, зовут ее Злата Эдуардовна. Она просто хочет с тобой пообщаться. Ты не бойся, ладно? Губы мальчишки предательски задрожали и надтреснутым голосом, так непохожим на его родной, он прошептал: — Какой еще врач? Богдан, не надо. Пожалуйста! Я не псих! Ты мне психиатра позвал, да? Богдан быстро подошел к кровати брата и, плюхнувшись на нее, обнял напуганного Степку. — Какой псих, Степ? Ты чего? И не психиатр это, а психолог. Какой из тебя сумасшедший, а? Просто тебе нужно поговорить с кем-то! У меня сердце разрывается, что я ничем помочь не могу, ты пойми! Просто мы с Мишей подумали, что тебе с посторонним будет проще как-то… — Миша все знает? — если еще секунду назад, Богдан готов был поклясться, что больше, чем сейчас, глаза у брата быть не могут, то после этой фразы он понял, что ошибся! Огромные, на пол лица, влажные, с готовыми вот-вот пролиться, слезами, они врезались не в лицо, а в саму душу Богдана. — Нет! Нет! Ты не мог ему рассказать! Нет! — Степ… — вот тебе и «помог» справиться, называется, — я не мог ему не сказать! Он бы не простил мне, если бы я скрыл. Миша тут уже третий день околачивается, только зайти к тебе боится, думает, что ты его видеть не захочешь. Он же близкий человек, как я мог промолчать?! Степка все же не выдержал и заплакал. Навзрыд. Богдан прижимал его к себе, помогая преодолеть истерику. А затем в дверь тихо постучались. Степу как холодной водой окатили. Он отпрянул от брата, посмотрел на дверь так, будто за ней стоит самое жуткое чудище из всех, что в состоянии сколотить бурная фантазия! Затем вцепился в рубашку брата и с нотками паники в голосе, начал тараторить, переводя взгляд от двери к Богдану и обратно. — Не надо! Богдан, пожалуйста! Не хочу ни психологов, ни психиатров! Я тебя умоляю! Я начну есть! Только не надо посторонних! Не надо, я прошу тебя… — Степ, Степ! Тише, тише, успокойся! Хорошо, я скажу ей, чтобы не приходила, только успокойся! Ты правда поешь? Степка закивал. — А ты расскажешь мне, что… ну что. Расскажешь, кто… Блять! Мне нужно знать кто, Степ! Ты должен мне сказать, слышишь?! Степа долго сидел, уперев взгляд в свои колени, и не шевелился. Богдан терпеливо ждал, не подгоняя. — Хорошо, — тишину нарушил тихий шепот и сопровождающий его кивок. В дверь снова постучали. Степка встрепенулся и уставился на брата. — Да, заходите, — сначала в глазах мелкого промелькнул испуг, но когда на пороге появилась медсестра с пакетом для капельницы, он облегченно выдохнул. — Ну, пациент, ложитесь! Вчера в левую руку капали, теперь давайте правую, чтобы синяка не было. Богдан Сергеевич, не мешайте мне работать. Давайте-ка на выход! — девушка вытолкала Богдана за дверь и занялась рукой Степы. ----- Степа, как и обещал, поел принесенный ему на ужин бульон, а Богдан, сдержав слово, дал отбой психологу. И вот теперь тот уже полчаса сидел в палате и ждал, когда же брат наконец-то заговорит. — Степка, просто расскажи все! Это же я. Ты мне всегда все рассказывал. Не молчи только, — Богдан пересел с дивана на краешек больничной койки, в которой, закрыв глаза, на подушку откинулся младший брат. Богдан видел, что тот пытается справиться со слезами, которые вымывало из глаз любым упоминанием об изнасиловании. Подбородок его подрагивал, руки так вообще ходили ходуном. Степе было мерзко, но почему-то самое главное чувство, которое затапливало его, был стыд. Как же было стыдно! Перед Богданом, перед лечившим его хирургом Семеном Борисовичем, медсестрами, психологом, который пусть и не пришел, как и обещал Богдан, но точно знал, что же случилось с младшим братом заведующего хирургическим отделением. Но больше всего стыдно было перед Мишей. Степа вообще не видел его с тех пор, как оказался в больнице, хотя, тот, как выяснилось, приходил регулярно и даже передавал Степке через Богдана какие-то гостинцы, но в палату так ни разу и не зашел. Причем, один раз он слышал голос Миши по ту сторону двери. Тот что-то рассказывал его брату. Степа тогда напрягся, подумав, что Миша сейчас зайдет к нему, но в палату Богдан вернулся один. Чувство было двоякое. С одной стороны, он хотел увидеть Мишу и даже в глубине души расстроился, что тот так и не пришел. С другой же стороны… А что с другой стороны? Как Степа посмотрит ему в глаза? Да он же со стыда сгорит! Ведь его изнасиловали. Его изнасиловал мужчина! Он ощущал себя грязным и мерзким. Почему-то Степе казалось, что во взгляде Миши он увидит только отвращение, презрение и брезгливую жалость. — Богдан… Богдан уже и не надеялся услышать хоть что-то, как вдруг, брат практически прошептал его имя пересохшими губами. — Я не знаю… Я… Я бы не хотел что-то говорить. Ты хочешь все узнать, я понимаю. Но это не нужно. Давай просто забудем, пожалуйста, — на последней фразе Степа уже не мог сдержать слез и заревел, уткнувшись лицом в ладони. — Степка, мы забудем! Ты все забудешь! Нужно только время. Но рассказать необходимо. Я тебя прошу. — Ты н-нее п-поним-м-маешь…. — Так расскажи мне! Тебе легче станет! — Богдан обнял брата, стараясь хоть немного того успокоить. Степа еще пару минут просидел молча, уткнувшись в плечо старшего, затем, немного успокоившись, все же решился. Он отстранился от Богдана и впялил взгляд куда-то на простыню. Смотреть на брата он не мог. — Богдан, я расскажу. Только ты мне должен кое-что пообещать, хорошо? — Конечно! Говори, что пообещать? Я все сделаю! — Обещай, что ты не пойдешь в полицию! Обещай! — Степка почувствовал, что новая волна истерики вот-вот накроет его и замолчал, чтобы справиться с предательской дрожью в голосе и наполнившимися водой глазами. Сделав пару глубоких вдохов-выдохов, он почувствовал, что снова может говорить, без перерывов на надоевшие уже слезы. Просто он физически не мог контролировать свою реакцию, как только речь заходила про этот кошмар, или даже когда он в очередной миллионный раз погружался в свой мозг, чтобы зачем-то выудить оттуда куски намертво застрявших в нем воспоминаний. Сколько раз уже он прокручивал в голове альтернативные сценарии того вечера, мечтая вернуться всего лишь на несколько дней назад и все исправить. Он бы не открыл дверь, не глянув в глазок, он бы не отдавал телефон Илье, чтобы не спровоцировать этого психа, он бы рассказал все брату. Обязательно рассказал бы все Богдану. Попросил помощи, а не изображал из себя матерого мужика, способного справиться с любой проблемой, когда это было не так. Как же он хотел отмотать время назад. Но всегда, выплывая из этих грез, Степа обнаруживал, что заходится в диком плаче и ничего не мог поделать. В голове срабатывал какой-то механизм, вызывавший в нем эти неконтролируемые истерики, которые уже несколько раз приходилось глушить успокоительным внутривенно и которые его уже откровенно достали. — Почему нельзя в полицию, Степ? — Богдан старался говорить как можно мягче, чтобы не спугнуть наклевывающийся разговор. — У него… есть запись … — опять вдохи-выдохи, снова нужно унять дрожь в голосе и удалить мерзкий комок в горле. У Богдана что-то оборвалось и бухнуло внутри. Кажется, это было сердце. Физиологически же это невозможно! Но почему тогда он чувствует, что на месте кровяного мотора теперь зияет дыра, а оно, его сердце, сейчас валяется где-то в районе желудка? Дышать стало сложнее. Все правильно, сердца-то больше нет, кислород не поступает с кровью. В носу защекотало, предательски заслезились глаза. Нет, он не должен расклеиться перед братом, а то они тут вдвоем будут сидеть и выть в два голоса, пока их не отправят в психоневрологическое на починку. Эта мразь сделала видео! Видео с его братом! Богдан незаметно от Степы потер переносицу, чтобы хоть как-то угомонить разбушевавшуюся внутри стихию и уже более-менее спокойным голосом спросил: — Что он хотел сделать с видео? — Он сказал, что покажет его всем, если я хоть кому-то скажу его имя, а потом сделает со мной что-то еще хуже… Интересно даже, что может быть хуже? Степа усмехнулся. Это нервное, видимо, но он реально посчитал это забавным. Что Чадов еще мог ему сделать? Если это не самое страшное, то что тогда? — Степ, не бойся! Я что-нибудь придумаю. Я эту запись найду и уничтожу! Обещаю тебе! Больше ни о чем не переживай. Я в полицию не пойду, честное слово! Только назови имя! — Богдан обхватил лицо брата руками и заставил посмотреть на себя. — А если ты сам пострадаешь? Я же не смогу без тебя! Я так тебя люблю! — у Богдана все сжалось в груди. К горлу опять подступил ком. Степка так нуждался в нем, так ждал, что его спасут тогда, а Богдан дал кому-то его обидеть, уничтожить, растоптать. И после всего этого, брат говорит, что все еще любит его! Он недостоин такого безоговорочного доверия и безграничной любви. Он подвел Степу. Недоглядел. — Степка, я тебя тоже люблю больше всех на свете! Ничего со мной не случится! Даю слово! Ты же знаешь, я обещания никогда не нарушаю! Назови мне имя, Степ! Кто это был? Степа замолчал на несколько секунд, а потом, собравшись с духом, сказал: — Олег Чадов. Это старший брат ученика из нашей школы. Богдан обнял Степу, не желая мучить того еще больше расспросами. Да и самое главное он теперь знал. Богдан знал имя твари, подписавшей себе смертный приговор.