Тамбовский волк

      Она подошла к воде, вернее, почти подбежала, размахивая пустым ведром и что-то напевая. Там, за редкими развесистыми вётлами, по самым задам луга, отведённого под их с тёть Ниной огороды, бежал скорый, но мелководный ручей. Вода была вполне чистая и годилась для хозяйственных нужд. За источником начинались поля под сенокос, за которыми тянулась холмистая пустошь, а дальше — река. Отец Веры в прошлое воскресенье окосил тропинку к ручью, идущую через луг, поэтому шла Маринка наверняка быстро. А вот потом, когда нагнулась, став на низкие деревянные мостки, что-то пошло не так. По её словам выходило, что оттуда, с заиленного дна неглубокого ручья, на неё что-то смотрело. Она сначала решила, что это всего лишь какая-то светлая ткань, струящаяся по течению, но затем… «Помнишь, тот момент, во «Властелине Колец», когда этот, Фродо, наклоняется к болотной воде? — на этом моменте Марину тряхануло, а лицо исказилось. — Так вот, лицо там было почти как в фильме. А потом, когда открыло глаза, какие-то голубоватые…» — она вздохнула и опустила голову. И Вера обняла её, прижав к себе и сама вспоминая этот, наверное, самый страшный момент в фильме. Мёртвый эльф — и его пустые, белые глаза. Врата в небытиё — и в затягивающий жуткий морок одновременно. — Постой, а почему голубоватые-то? — Вера спросила чисто механически, прокрутив в воображении всю сцену. — Глаза, я имею в виду? — Ну… Я не помню, какого там они цвета, но вокруг зрачка вроде было не белое, а светло-голубое. Где мой телефон? Вот тебе и раз. И думай теперь. Значит, цвет радужки она не разглядела, а какого цвета белки у глазного яблока — увидела хорошо. Маринка, скорее всего, что-то не то съела, или в голову ей напекло, — это под дождём-то! Вот, что примерно подумала Вера, когда подавала ей телефон. И теперь оставалось дожидаться старшего брата напуганной подруги. Он должен был приехать из города примерно через два часа. Так они и просидели всё это время на диване, обнявшись. А когда Вера заявила, что прямо сейчас сходит к этому ручью с топором, посмотреть, что за голубоглазая хреновина там под мостками сидит, Маринка уже вполне окрепшим голосом сказала, что никуда её не отпустит. — Ну, может, позвонишь этому, Росомахе Семёновичу? — глубоко вздохнув, она положила подруге на плечо голову. — Пусть вон он с топором туда прогуляется, желательно, как на речке, в одних штанах. Когда приехал Саша, старший брат Марины, они даже посмеялись, и Вера всё же отказалась ехать с ними. Свет уже дали, сегодня был вторник, и до воскресенья делать в душном городе ей было решительно нечего. И она не верила в утопленников из ручья, в котором воды по колено. — И чегой-то такая красотка от нас сбежала? — внимательная тёть Нина, выйдя на крыльцо, покачала головой. Она была без своего обычного платочка, с серой пушистой шалью на плечах, и Вера с удивлением отметила про себя, что тёмно-русые волосы только на висках чуть тронуты сединой. — Да что-то её испугало, там, у ручья, — Вера махнула головой в сторону огорода. — Из воды, вроде как. — Ай, да ты что?! Мавку никак увидала? — она не на шутку разволновалась, всплеснув руками и тревожно оглянувшись. — Вот зараза! А мне сегодня только Тамара жалилась, что её утям кто-то крылья позаворачивал, так я сразу на этих-то и подумала. — Тёть Нин, да какая мавка-то? Вы про русалок? — Вера вся обратилась в слух, и неприятный холодок уже коснулся её где-то между лопаток. — Про них, чур-чур меня… — она что-то ещё невнятно пробормотала, но креститься не стала. — Ох, шкодливы да шустры, как бесы. Если такую привадить — ой, мало не покажется. Это, небось, Тамарка чегой-то там наварнакала, а теперь и нам несдобровать. Так, говоришь, в ручье её видала, вот тут, за гумном*? — Ну да, за ним… Вера, обхватив себя руками, тревожно оглянулась. То, что соседка так серьёзно отнеслась к Маринкиным россказням, как-то неприятно тревожило. А ведь Саша уже уехал… Дождь кончился, но серые тяжёлые облака с рваными ватными краями, казалось, вот-вот заденут верхушки старых яблонь и высокой ели у дома напротив. — А как её эта ваша Тамара привадила? — А бог её знает, баба дурная — что вошь шальная, — она обеспокоенно завертела головой. — А я всё смотрю, чего это у меня Милка, коза, за огород сегодня на хорошую траву не шла? И титьки у неё к вечеру какие-то пустые, как усосал кто… — Делать-то что надо, тёть Нин? — Попа звать, что же ещё? — она уже взялась за ручку двери. — Да только где ж его взять-то в нашей глуши. Мавка — тварь несурьёзная, но злобливая, особливо до малых деток, да девок, — она вдруг остановилась и задумалась, нахмурившись. — Иль взял у неё кто чего… Ты, Вер, ничего не брала? — Я ничего не брала, вы что! — она ответила слишком поспешно и этим явно вызвала подозрение. Тёть Нина прикрыла дверь и, прищурившись, посмотрела на соседку. — А то вон, шатаешься, где леший не ходил. Нет бы, на танцы в Дом культуры, ан нет — всё в лес тянет. Ничего там, по берегу, не подбирала? У них, ежели чего взять, хоть гребешок, хоть пуговку — в жисть не отвяжутся, так и в могилу раньше времени сведут. — Нет, я ничего… — Вера вдруг замерла, что-то вспоминая. — Постойте, а вот у Игоря Семёновича, на кордоне, у него там лента на окне розовая висела, это не её? — Так где кордон, а где мы? — соседка вздохнула, кутаясь в шаль. — От жены его, вертихвостки, небось, осталась. Тьфу! — сплюнув, она тут же скороговоркой забормотала молитву и скоренько закрестилась. — У меня водичка крещенская осталась, я ужо плесну, в ручей-то, чтоб ей бельма позаливало. Дошкодится, зараза. Ты к ручью-то боле не ходи, слышь? На том и расстались. Вера ещё постояла, хмурясь на пасмурное небо, уже тронутое сумерками, и тоже пошла в дом. Обыденность и относительное спокойствие, с которыми Патрикеевна рассуждала о неприятном соседстве с жутковатой нечистью, её и удивляли, и пугали одновременно. Значит, для местных это не новость, просто им, временным летним гостям с города, такое знать не полагалось. Но… Как же это возможно?! Как-никак, двадцать первый век на дворе, а тут — русалки в ручьях и оборотни по лесам рыщут. На Тойотах… А местный оборотень-лесник, значит, разводит кролей, чтобы лишний раз не мотаться по лесу в поисках добычи. Жесть. Она остановилась посередине комнаты, бездумно глядя на куртку Ветрова, наброшенную на спинку стула. Завтра нужно будет вернуть обязательно. Улыбнувшись чему-то, Вера потянулась, и на всякий случай зашторила все окна на ночь. Отчего-то ей совсем ни к месту вспомнилось, как неторопливо и с достоинством Игорь Семёнович мыл руки, а тёть Нина в своей мохеровой кофте чуть не приплясывала вокруг него, заглядывая снизу в глаза. А ещё — как же не хотелось возвращаться в город, где её ждали вечные вялотекущие конфликты с постоянно занятыми предками, отсутствие велика и летняя духота… Но уж лучше убраться отсюда подальше, и после запланированного на завтра визита к Ветрову было решено уехать на послеобеденном автобусе.

***

      Она остановилась на почтительном расстоянии от кордона. После вчерашнего дождя было солнечно, омытая свежая зелень и хвоя переливались изумрудным блеском на ярком солнце. Здесь, в лесу, было тихо, и густые, прохладные тени казались почти чёрными при полуденном освещении. Из травы тут же высунулась голова Грека, и он не отрываясь, внимательно смотрел на Веру несколько секунд, шевеля чёрным кожистым носом. Потом, видимо, узнав её и потеряв интерес, опустил тяжёлую голову на лапы. Машина стояла тут же, тускло отсвечивая бликами от чисто вымытых вчерашним дождём стёкол. — Привет, Грек, как дела? — естественно, ответа она не дождалась, волкособ только вяло пошевелил одним ухом и достаточно громко вздохнул. Он был мокрый, только спина успела обсохнуть, и вид имел потерянный. — Ну да, у меня настроение тоже что-то не очень, — она сняла туго скатанную и перевязанную шпагатом мужскую куртку с багажника. — У вас все дома? На её стук сначала минуты три никто не отвечал, а потом — послышались тяжёлые шаги и Игорь Семёнович открыл, резко откинув дверь. — Доброе утро, вот, спасибо… — протянув ему свёрнутую куртку, Вера отступила назад. С Ветровым было что-то не так. Его лицо осунулось, и выглядело землисто-бледным, как бывает у смуглых людей. Покрасневшие глаза смотрели воспалённо и как будто чуть мимо, а на щеке были две, совсем свежие, длинные царапины. Он был в одних джинсах, и опирался рукой о косяк двери, глядя на Веру прищурившись. Не ответив, молча взял из её рук свёрток, и ей стало не по себе. Птицы галдели, оживившись после ночного дождя, утренняя прохлада здесь, в лесу, была особенно приятна, но на кордоне было что-то неладно. — Вам плохо? — она пробормотала это, делая ещё один шаг назад, и тут же остановилась, услышав, как тихо и раскатисто за её спиной зарычал Грек. — Мотай отсюда в город, поняла? Вот прямо сейчас, — он сказал это глухо и почти угрожающе, наклонив голову и всё ещё щуря глаза, как будто ему было больно смотреть на свет. Вера, пятясь, чуть не споткнулась о Грека, вскрикнув от неожиданности. Но волкособ никак на неё не прореагировал, его уши были прижаты к голове, морда опущена вниз, и он всё так же негромко рычал, скаля зубы. Глядя на своего хозяина, который так и стоял в дверях, морщась от яркого света и провожая Веру тяжёлым взглядом. Через пять минут она уже крутила педали во все лопатки, плохо разбирая дорогу и с непонятным чувством опустошённости вспоминая то, что заметила в самый последний момент. Во-первых, от Ветрова ничем не пахло, ни перегаром, ни табачным дымом. Ничем, что говорило бы о начинающемся запое. А во-вторых, когда она уже убрала железку опоры у велосипеда, и обернулась, то кое-что увидела. Тонкая, почти детская рука с длинными пальчиками ласково скользнула по голому плечу мужчины. Ветров вздрогнул, тут же обернувшись назад, в темноту сенцев — и раздражённо сбросил полупрозрачную кисть. А Грек, прекратив рычать, рвано и басисто лаял, приседая на передние лапы и тут же вскидываясь вверх.