Тамбовский волк

      Молча выслушав её, Ярослав некоторое время ничего не говорил, щурясь и глядя на Веру. Они встретились у магазина, в Чашниково, тут же стояла его машина. Ярослав явно был чем-то озабочен, и его глаза постоянно соскальзывали с её взволнованного лица, как будто он кого-то ждал. — И чё теперь? — он бросил в рот подушечку Орбита, протянув початую пачку Вере. — Да не мельтеши ты, может, тебе показалось, или солнцем в голову напекло? — Нет! — чуть не плача, Вера мотнула головой, отказываясь от предложенной жвачки. — Ничего мне не показалось, она говорила про Маринку! Если я не заберу у Ветрова эту ленту, и не брошу… — Это я уже слышал, — Ярослав вдруг схватил её за плечи и отодвинул вбок, как вещь. — Так, вечером к тебе подъеду, тогда и… Эй, стой! Он быстрым шагом пошёл к короткой лестнице, ведущей из деревенского магазина-вагончика. Оттуда вывалился огромных размеров мужик с косматой, нечёсаной бородой. Глаза его были мутны, и он недобро разглядывал мир вокруг, вращая покрасневшими от похмелья глазами и потирая ручищей волосатую грудь в расстёгнутом вороте рубахи. — Ах, ты ж… Вот же зараза, совести совсем нет! — захлопнувшаяся дверь вагончика прервала возмущённый речитатив продавщицы. — По До-ону, гуляет, по До-ону гуля-яет, — пьяный затянул густым, неверным басом, сделав пару шагов и чуть не столкнувшись с Ярославом, решительно направлявшемуся к нему. — Любка, с-сука, в долг не даёт, вот ведь жидоба! Сфокусировав плывущий взгляд на лице парня, стоящего почти вплотную к нему, мужик вдруг весь как-то сник, как будто из него медленно, потихоньку вышел воздух, наполненный алкогольными парами. — Харе, бать, пошли уже домой, мать вторые сутки из-за тебя не спит. — Это Ярослав сказал тихо, но Вера услышала. Он закинул себе на шею ручищу пьяного и неожиданно легко повёл его к машине, не глядя по сторонам. Через минуту они уехали, а Вера, переминаясь с ноги на ногу, некоторое время ещё стояла у магазина, схватившись за руль велосипеда. Пара пожилых женщин, сидевших на лавочке прямо под окнами торгового вагончика, уже начали, громко вздыхая и охая, обсуждать увиденное. Куры, разбежавшись в стороны от машины, потихоньку сходились обратно, остервенело роя землю когтистыми лапами. А Вера поехала домой, ощущая, как никогда, что здесь, в Чашниково, она чужая.

***

— Ладно, давай, ещё раз рассказывай, что там у тебя с этой Маринкой. — Ярослав был настроен решительно и по его виду нельзя было сказать, что ещё сегодня он пережил настоящую семейную драму, свидетелем которой стала Вера. Они сидели на толстом стволе полуповаленной ветви старой яблони, приспособленном в саду под лавочку. Огромная ветвь ещё жила, и, почти касаясь земли, жалобно поскрипывала, когда на неё присаживались или вставали. — Послушай, мне так стыдно, вечно я не вовремя… — она вдруг замолчала, отвернувшись и стараясь скрыть заплаканные глаза. — А, ты, что ли, про сегодняшнее? — он хмыкнул, подвинувшись, и от его движения ветвь ощутимо двинулась. — Так это он не всегда такой, а как кузню закрыли, бывает, запивает. Молча кивнув и всё ещё не поворачиваясь к нему, Вера вздохнула. Уже смеркалось, и от реки был слышен то замирающий, то вновь набирающий силу лягушачий гвалт. Около яблони, прямо в траве, к ночи уже распустилась ночная фиалка, и её тонкий, обволакивающий аромат каким-то необъяснимым образом добавлял свой оттенок в цвет голубовато-сиреневых сумерек. Теперь вздохнул Ярослав. — Слушай, ну, ты же понимаешь, у меня это от отца, ну… Вера молча кивнула, давая понять, что ей ясно, что разговор идёт об оборотничестве. — Короче, тут два пути — либо шаришься волком в лесу за добычей, когда приспичит, либо вот так, как он. Как прижмёт — нажраться в тёмную, тогда отпускает. Или в кузне, у огня работать — живой огонь это дело тоже берёт, если у горна каждый день стоишь. Ещё, говорят, на мельнице водяной, там тоже, полегче, да только сейчас муку никто на воде не мелет, да и кузни все закрыты. — Постой, а как же ты? — Вера, на минуту позабыв о всех своих горестях, повернула к нему встревоженное лицо. — Ты что, тоже вот так, как отец, будешь… ? — Нет, не буду, — Ярослав вдруг широко улыбнулся ей, и его взгляд потеплел, ему явно было приятно слышать в голосе Веры беспокойство. — Я, вроде как, мастер спорта по гребле, как нагребёшься до белых мух, так тоже вроде, отпускает, но не надолго. Сейчас-то я не на сборах, вот и… Вера опустила голову, поправив мешающие длинные волосы, чувствуя себя в ещё более дурацком положении. — Не так, конечно, как при огне стоять, но охотиться всего раз в месяц можно, не чаще. Да всё не так плохо, Вер, у меня отец — мужик нормальный, на вахте по полгода работает, горновым, на комбинате. Не кузня, конечно, но при огне, как-никак. Вроде помогает, и пить так не надо. А сейчас в отпуске, вот и расслабился. Тебе не холодно? — он нагнулся, чуть сдвинув брови и вглядываясь в её лицо, и от движения его сильного тела бревно опять качнулось. И от этого стало неуютно. Сейчас, в полутьме, глаза Ярослава стали совсем непроглядными, и даже светлые волосы казались намного темнее, чем днём. — Нет, — Вера отчего-то почувствовала себя ужасно несчастной, и одновременно стало очень жаль Ярослава и его отца. — Нет. Ох, зачем же я с этим со всем связалась, а? Вот дура! Ох, прости пожалуйста… — Сама себя ненавидя, и не в силах справиться с подступающими к горлу слезами, она всхлипнула и закрыла лицо руками. — Эй, эй, ну хватит, — он явно слегка растерялся, а потом Вера почувствовала, как на плечи легла его лёгкая куртка. — Да не расстраивайся ты так, тут жизнь такая — не ты выбираешь, связываться или нет, не в этом дело. У меня вон дед был, по матери, так он здесь, ещё в совхозе, пастухом работал. Так бабушка рассказывала, что как выпьет, да заснёт на работе, в поле — так русалки ему космы да бороду заплетут мелкими косами, смех, да и только! А он их сам ни разу не видел, не мог, я как-то так думаю. Всё время говорил, что борода сама запуталась, это косичками-то, прикинь? Вроде как не всем дано, понимаешь? Я сам думаю, что это как судьба, я же вот не выбирал таким уродиться, и отец тоже… — он приобнял всхлипывающую Веру рукой и легонько встряхнул. — Ну, хватит, всё нормально. Человек ко всему привыкает. Главное — чтобы человеком остался. — А Ветров — человек? — она спросила это, резко подняв голову и глянув прямо в лицо Ярослава. — А кто же ещё? — он вдруг нахмурился и, сжав губы, посмотрел вдаль, где из-за Тамбовского леса медленно наползала ночь вместе с уже хорошо ощутимым запахом реки. — И мужик неплохой, вообще-то. А эта шмара у него на кордоне — жена его бывшая, Оксанка. Бедовая баба была, мрак. И плохо кончила, говорят, пока он где-то в Перми вахтой работал. Он с ней в одном классе учился, она всегда такая была — мелкая и шала… — он быстро глянул на Веру, замолчав на полуслове. — Короче, он-то её всё равно любил, и теперь вот, думаю, хочет назад вернуть, в люди. Да только так не бывает. — Как? — замерев под его рукой, Вера, не моргая, смотрела на профиль Ярослава. Нос у него был немного вздёрнут вверх, а крупноватые для парня глаза почти не моргая, всматривались в далёкий лес за рекой. — Да никак, — он вздохнул, снова слегка тряхнув её, и улыбнулся, повернувшись к ней. — Русалка теперь твою подружку вроде как в залог взяла, и хочет, чтобы ты ленту ей вернула, в речку бросила. Свободы она, типа, хочет, обратно, к своим. Таких и могила не правит. Видно, где-то Ветров припрятал, сама не достанет. Тут нужно разобраться, и я тебе помогу, — он вдруг нагнулся, и на мгновение, повернув Верину голову, коснулся своим лбом её лба. — Помогу, говорю, не дрейфь. — А затем резко отпустил, решительно встав и размяв плечи. — Ну, давай, чай, что ли, поставим? Ты не против? И обсудим, что да как. Чуть не свалившись с подскочившего дерева, Вера встала, чувствуя, как подсыхающие слёзы оставляют тянущие полоски на щеках. На траву уже легла роса, и ногам в шлёпках было холодно. — Ярослав, спасибо тебе огромное, я прямо вот не знаю, как мне тебя благодарить! Ты — настоящий друг! — Ничего, сочтёмся, друг-не друг, пошли, а то совсем замёрзнешь, — он подмигнул Вере, улыбаясь, и она почувствовала, что, кажется… Нет, сейчас было нужно думать только о том, как спасать Маринку, а всё остальное — после. — Вечером — стулья, утром — деньги, — она пробормотала это, поёжившись от сырости. — Что? — Ярослав, улыбаясь, обернулся. — Нет, ничего, это я так, — она поспешила вперёд, открывая дверь в тёмные и душные с жаркого дня сенцы.

***

      Они договорились встретиться следующим вечером в Доме культуры Чашниково, и оттуда — ехать в лес. Тогда Ярослав с парочкой своих друзей мог отвлечь, выманить Ветрова из избы, а Вера… Она должна была найти то, что удерживало Оксанку в мире живых. Теперь её звали именно так — Оксанка, и никак иначе, и никому на ум не приходило вспомнить, к примеру, её фамилию. А когда Вера попыталась узнать у Ярослава, что же такое произошло с ней — он как-то странно посмотрел на неё, хмыкнув и мотнув головой. — Да ничего хорошего, однозначно. Всякое говорят. Пропала — да и всё. Они распрощались уже очень поздно, за полночь. Тёть Нинина родня уже утихомирилась, их погасший костёр тихонько чадил в синее ночное небо, поднимая дым тонкой струйкой ровно вверх. Только достигнув уровня крыш домов, дым резко, почти в полном безветрии сворачивал почти под прямым углом в сторону реки. На прощание Ярослав сильно сжал её за плечи, и, легонько приобняв, велел «не киснуть», и в огород, к ручью, не ходить. И от этого, его последнего предупреждения, стало особенно как-то не по себе. Ему просто жаль меня, так решила Вера. Как собаку приблудную — и прогнать рука не поднимается, и домой пустить родичи не велят. Вот, что она подумала, глядя, как красные огни габаритов его Тойоты почти бесшумно удаляются в сторону трассы.