Оставлю свет для тебя

Сквозь плотно задернутые шторы не проникают солнечные лучи. Комната освещается лишь белым светом настольной лампы. Мужчина, сидящий за рабочим столом, на котором стояла эта самая лампа, что-то пишет в толстом блокноте, то и дело бросая взгляд на экран монитора и опуская снова к своим записям. Юнги пытался загрузить себя работой в надежде, что так избавится от маячащего перед глазами образа Тэхёна. С того дня как они встретились снова, спустя десять лет, он поселился в его мыслях и наотрез отказывался их покидать. Тэхён был везде: в каждом прохожем, офисном работнике, продавце в магазине и даже консьерже, вежливо приветствующем хмурого жильца одного из самых дорогих жилых комплексов в этом городе. Тэхён приходил к нему во снах. Там он смеялся, качался на волнах, кормил его вишневым пирогом, ласково обнимал, шептал на ухо какие-то истории и помнил, он помнил его. Наверное, Юнги не имеет никакого права злиться на него, в конце концов, именно он был тем, кто не сдержал своего обещания. Но как же больно, сука, до ломоты в теле больно вспоминать пустые глаза, в недоумении смотрящие на него тем вечером. Это не справедливо — если один забыл, почему второй не может просто взять и стереть всё подчистую, освободиться от боли? Или это сломает систему жизни, в которой по законам жанра один должен страдать и никак иначе? Есть ли смысл пытаться вновь искать с ним встречи? Согласится ли он выслушать, поверит ли его словам? А нужно ли это вообще? У него ведь своя жизнь давно — успешная модельная карьера, отношения с кем-то там, а у Юнги жена, ребенок и папка на рабочем столе, в которой все найденные фотосессии Тэхёна, начиная от самой первой и заканчивая фотографиями двухмесячной давности. Не стоило им пересекаться. Теперь ведь Юнги не отпустит его, что бы не происходило, когтями вопьется, на цепь посадит, но не отдаст никому. Он столько лет грезил об этом мальчике, столько страдал и скучал явно не затем, чтобы отпустить после первой же встречи. — Папочка, — дверь кабинета тихонько приоткрылась, пропуская в комнату тонкою полоску желтого света, — ты не занят? — Что-то случилось, солнышко? — Юнги поднимает взгляд и убирает волнистую челку, лезущую в глаза. Кроха Чимин неловко топчется на месте, а затем неуверенно шагает к отцу, ступая босыми ножками по ворсистому ковру. — Рору хочет гулять, но мамочка сказала, что устала и не хочет идти на улицу. Может быть, ты сходишь с нами? Я мог бы и один, но мне нельзя, — сын был больше похож на мать, мужчина не раз примечал их поразительное сходство. Наверное, единственное, что Чимин перенял от него — это волнистые локоны, мягко обрамляющие кругленькое личико, и аккуратный носик кнопочкой. — А где твоя няня? — У неё выходной, — грустно вздыхает мальчик, боясь поднять взгляд на родителя. — Так ты занят, да? — Нет, всё в порядке, Минни, я погуляю с вами, только позови сюда свою маму, хорошо? — Ты не будешь её ругать? — почему-то спрашивает Чимин, опасливо косясь на отца. — Мне нужно обсудить с твоей мамой один важный вопрос, с чего это я должен её ругать? Думаешь, есть за что? — Юнги вопросительно смотрит на сына, а затем ласково приобнимает и нежно чмокает в макушку, пахнущую банановым шампунем. — Не переживай, это не займет много времени, иди одевайся и собирай Рору. — Хорошо, — он кивает и улыбается, прежде чем выбежать из кабинета и на ходу громко позвать маму несколько раз, чтобы она точно услышала. Ослабив туго затянутый на шее галстук, Юнги прикрыл глаза, откидываясь на спинку кожаного кресла, и со свистом втянул в себя воздух. Вся эта рутина жутко утомила его. Раньше он никогда бы не подумал, что стабильность это совсем не про него. В жизни всегда хотелось покоя, да. Но покой как-то совсем незаметно перерос в скучную рутину, от которой попросту воротит как от касторового масла. — Звал? — Сыльги всегда выглядела замечательно, даже будучи дома она не позволяла себе расслабиться и потерять лицо. Иногда Юнги казалось, что он живет в каком-то сериале, вот только никакого режиссера на площадке нет, и команду «стоп, снято» сказать некому. Такой себе бесконечный ситком с искусственными персонажами, ненавидящими всё, что вокруг них происходит. — Ты помнишь мою просьбу? — Устроить фотосессию этому недопарню для одной из моих последних коллекций? Я думала ты шутил, даже не бралась решать этот вопрос, — она без спроса берет сигарету из открытой пачки на столе и присаживается в кресло напротив стола Юнги. — Я не шутил, дорогая. — С каких пор ты суешься в мою работу? — Забыла, с кем ты говоришь? — Да нет, дорогой, — женщина выдыхает дым в сторону и кладет сигарету на ободок пепельницы, — это ты забыл, что я сама решаю, кто будет лицом моей коллекции. Ты не имеешь к этому никакого отношения, не смей говорить мне, как и с кем я должна делать мою работу. — Слушай меня внимательно, Сыльги, — мужчина плавно встает из-за стола и мягко, пугающе медленно приближается к слегка напрягшейся жене, чтобы встать за её спиной и сжать хрупкие плечи до красных следов, — ты будешь делать так, как говорю я, потому что в противном случае — ты и твой модный дом, пойдете по миру в один щелчок. Думаю, тебе бы этого не хотелось, так? — Чего ты так вцепился в это чучело? Оно не стоит и капли твоего внимания. Лучше бы за семьей своей следил, а не за недомодельками, — женщина пытается огрызаться, хоть и осознает, что битва проиграна и крыть ей нечем, а больно впивающиеся в неё пальцы мужа сжимаются сильнее. — Думаю, завтра прекрасный день чтобы провести съемку, — с довольной улыбкой говорит Юнги, отпуская жену и присаживаясь обратно в кресло. — Но… — Будь добра, подготовь всё в самом лучшем виде, хочу присутствовать на фотосессии. Ты ведь сможешь до завтра всё организовать, правда? Не разочаруешь своего любимого мужа? — Я всё сделаю, — сухо отрезает Сыльги прежде чем встать и покинуть кабинет супруга, громко хлопнув дверью напоследок. Юнги её недовольство заботит меньше всего, ведь в планах сейчас было наведаться к Джину и обрадовать такой замечательной новостью его «сестру», заодно и собаку с ребенком выгулять, хотя было бы лучше, если бы этим все же занялась жена. Нет, он любит сына, очень любит. Любит вот так наблюдать за ним, как сейчас, пока он резвится с собакой и носится по парку, счастливо смеясь. Он правда дорожит им и очень счастлив, что в его жизни есть такое маленькое чудо, но иногда Юнги просто устает. Всем это свойственно, это нормально — уставать. Но усталость, которую он испытывает, граничит с желанием собрать в охапку все вещи и уйти куда подальше, чтобы больше никогда не возвращаться. Возможно, это просто кризис среднего возраста. А возможно, Юнги просто обманывает сам себя и пытается убедить в том, чего нет. — Солнышко, — мужчина выдавливает из себя улыбку и подзывает к себе сына, — папе нужно съездить к знакомому, а Рору нужно отвести домой. Прости, что так мало погуляли. — А я могу пойти с тобой? — чуть крепче сжимая поводок, спрашивает Чимин. — Если хочешь. — Очень хочу, мне скучно дома. Согласно кивнув на слова сына, Юнги протянул Чимину свою руку, и они неспешным шагом вернулись обратно к дому. Мальчик стрелой залетел в дом, обмыл лапки пса, подсыпал ему корма и вновь выбежал во двор, к ожидающему его в машине отцу. Жили они с Джином не так далеко друг от друга, соответственно, дорога была недлинной, но Чимин наслаждался каждой секундой, ведь ему разрешили посидеть на переднем сидении и даже открыть окошко. Ветер трепал завитушки его волос, а мальчик радостно улыбался, считая машины и рассматривая яркие витрины. Мама никогда не разрешала Чимину открывать окно и садиться на место для взрослых, постоянно говорила, что его может продуть, или он слишком маленький. Хорошо, что хоть папа не такой бука и понимает, как много радости может принести такая мелочь ребенку. — Это дом господина Сокджина? — задает вопрос Чимин, пока Юнги паркуется напротив подъезда. — Да, его. — Мы опять к нему на ужин? А я смогу поиграть с Чонгуком? — в надежде спрашивает мальчик, выбираясь из машины и сразу сжимая протянутую ладонь отца, чтобы не потеряться. — Сегодня без ужина, нужно сообщить одну деталь и уточнить некоторые аспекты, — на автомате чеканит Юнги ответ, словно отчет. — По работе значит, — расстроенно вздыхает Чимин, дожидаясь, пока его папа переговорит с консьержем. В лифте мальчик ездить не любил, поэтому то и дело опасливо косился на горящую красным кнопку нужного этажа и мысленно отсчитывал, сколько им еще подниматься. Лифт был новым и быстрым, поэтому мучения Чимина были недолгими. По привычке спрятавшись за спиной у отца, нажимающего по нескольку раз на дверной звонок, он затаил дыхание и даже закусил губу от волнения. Несмотря на то, что Чонгук его по началу невзлюбил, Чимину очень понравилось с ним играть и он был бы счастлив, если бы им выпала еще раз такая возможность — провести время вместе. — Директор Мин? — явно не ожидавший прихода гостей Сокджин стоял на пороге с кухонным полотенцем в руках и ошарашенным выражением лица. — Здравствуй, Джин, — не особо церемонясь, Юнги переступает порог и шагает в прихожую. — Не мог бы ты позвать Тэхёна, пожалуйста. — Тэхёна? — левый глаз мужчины нервно дергается, и он как-то неуверенно косится на комнату, в которой раньше жил его брат. — А он тут больше не живет. — В каком смысле больше не живет? — Ну, мы поссорились, и он уже как недели две съехал. Наверное, вернулся в Нью-Йорк, не знаю, — неловко пожимая плечами, отвечает Джин, опасливо поглядывая на нахмурившегося Мина. — Папочка, о ком вы говорите? Кто уехал в Нью-Йорк? Вы о Лие, да? — Чонгук, все это время прячущийся за углом, высовывает голову, тем самым сдавая себя с потрохами. — Иди в комнату, Гук, не твоего ума дело, тут старшие разговаривают, — строго говорит Сокджин, в надежде, что непослушный ребенок хоть в этот раз к нему прислушается и сделает так, как его просят. — Но Лия не уехала никуда, — насупливается малыш, — она иногда приходит со мной повидаться и приносит шоколадки. — Куда это она приходит? — осознавший, что сболтнул лишнего, Чонгук делает шаг назад и уже готовится дать деру, но Джин быстренько хватает его за шкирку и возвращает на место. — Значит, он не уехал? — Он? — Она, какая разница, — огрызается Сокджин. — Когда вы виделись в последний раз? — оставив Чимина одиноко стоять у двери, Юнги подходит к готовому разреветься Чонгуку и присаживается, чтобы их лица были на одном уровне. — Не помню, чуть меньше недели назад, она обещала тогда, что придет завтра, но не пришла. Я думал, что вы нашли её, и поэтому рассказал. Она просила не говорить папе ничего, я правда не хотел, — мальчик вытирает кулачком скатившуюся слезу и всхлипывает. — Не плачь, уверен, Лия скоро появится и вернется домой, — мягко обещает брюнет, погладив ребенка по голове. — Думаете, в этот раз я смогу уговорить её вернуться? — Уверен, — с улыбкой произносит мужчина, прежде чем встать и повернуться к застывшему как изваяние Джину, — нужно обсудить кое-что, давай пройдем на кухню, пусть дети тут сами поиграют. — Д-да, хорошо, — слегка заикаясь кивает Сокджин и следует за Юнги, пару раз оглядываясь на все еще плачущего Чонгука, к которому подошел Чимин. — Не плачь, Гук-и, — толком не понимая, как успокоить младшего, Чимин осторожно обвивает его руками и крепко обнимает. — Хочешь, я попрошу папу купить тебе машинку? Или какие-то сладости? — Не хочу, ничего мне не нужно, — протестует Чонгук, но от объятий не отказывается. — Я не хочу, чтобы ты плакал, — еле слышно говорит мальчик, и плачущий малыш замирает. — Почему? — Когда ты плачешь, я тоже хочу плакать, — честно признается Чимин, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть в заплаканные глаза Гука. — Я тоже не хочу, чтобы ты плакал. — Тогда, может быть, мы лучше пойдем поиграем, пока мой папа с твоим разговаривает? — предлагает старший и, получив согласный кивок, ведет Чонгука по памяти в комнату, где они в прошлый раз играли.

***

Первое, что видит Тэхён, когда открывает глаза, это оранжевую диванную подушку, заляпанную его слюной и каким-то соусом. Пару секунд он не понимает, где находится, так происходит каждое утро, в особенности после очередного марафона по количеству вынюханных дорожек за вечер. Во рту кислит, желудок крутит, а солнце хочется попросту выключить, чтобы не выжигало сетчатку своими лучами. Увы, когда Хосок дома, он любит не зашторенные окна и не разрешает Тэхёну, в каком бы состоянии он ни был после отходняка, лишать себя возможности понежиться в солнечных лучах. Из кухни тянется легкий аромат чего-то съестного, но вместо привычного урчания в животе, Тэхён ощущает только тошноту и подступающую к горлу рвоту. Путаясь в простыне, он подрывается с дивана и несколько раз чуть не упав, проносится мимо привыкшего к утренним проблёвам соседа Хосока, прямиком в ванную. — Добренького утречка, — бодро улыбается Чон, накладывая себе яичницу с помидорами поверх порции риса, — я так понимаю, сегодня опять не завтракаешь? — Пошел ты, — огрызается блондин, сплевывая вязкую слюну и споласкивая рот, прежде чем нажать на смыв, — лучше скажи, когда завезут мяу-мяу? — Сегодня пойду заберу, а что? Разве у тебя есть деньги на него сейчас? — Я найду деньги, — Тэхён вытирает лицо полотенцем и возвращается к Хосоку, наминающему свой поздний завтрак за обе щеки, — да и у меня там еще немного осталось. — Друг, ты просрал все на крэк и спиды, твоего «осталось», максимум на пакетик травки хватит и то не факт. — Меня же ломать начнет, — не спрашивает, скорее констатирует факт. — Начнёт, — кивает Хосок, — я помогу тебе через это пройти и ты будешь в порядке. — Я не хочу бросать, — отрицательно качает головой парень, а затем вздрагивает, когда палочки, которыми Чон секунду назад ел, с грохотом встретились с деревянной поверхностью стола. — Тэхён, вот сейчас послушай меня и даже, блять, не думай перебивать, окей? — сухого кивка для него было достаточно, чтобы понять, что его готовы слушать. — Я давал тебе все, что ты просил, просто потому что видел, как тебе тяжело и, понятное дело, потому что ты платил, пока были деньги. Но посмотри на себя, ты же десятку за неделю скинул, если не больше, пускаешь ленты чаще, чем ешь и, наверное даже чаще, чем пьешь. Тэ, я переживаю, поначалу всё это было весело, но пора завязывать с этим. — Ты моя мамочка? Или папочка? С чего ты решил, что можешь говорить, что мне делать, а чего не делать? Мне не десять, я сам решу как распоряжаться своей жизнью и своими деньгами, — парень подрывается с места и, игнорируя головокружение, шагает обратно к дивану, рядом с которым валялся его чемодан. — Дурак, я ведь правда переживаю за тебя, — Хосок отставляет тарелку в сторону, так и не доев, — запомни одно — я тебе ничего больше не продам, усек? Сколько бы денег ты ни предлагал — ничего. — Да и пошел ты, что, думаешь, единственный барыга в мире? — собрав в хвост грязные волосы и нацепив на себя огромную толстовку, болтающуюся на нем как мешок, Тэхён обогнул друга и прошествовал к двери. — Куда ты опять намылился? — Проведаю Гука и найду работу, заодно может быть, и новым дилером обзаведусь, — резко бросает парень, прежде чем хлопнуть дверью перед лицом растерянного Хосока. Сейчас Чон прекрасно понимает, что капитально облажался и сам виноват в том, что дал Тэхёну доступ к наркотикам. К сожалению, он даже предположить не мог, что пацан настолько зависим. То, что сейчас обитает у него на квартире, можно назвать Тэхёном с большой натяжкой. Тэхён, которого он знал и помнил, никогда не был таким. Тому маленькому мальчику, которого привели к нему в дом много лет назад, тоже было тяжело, но он был стойким оловянным солдатиком, держащим оборону против всего мира, был примером для многих. Тогда он не просыпался ночью с криками, не звал чье-то имя в бреду сквозь слезы, не прятал свое настоящее «я» под слоями косметики и яркой одеждой. Хосок винит во всем себя. Наверное, он еще никогда не чувствовал себя таким виноватым. Из приоткрытого окна слышно, как громко хлопает подъездная дверь и видно удаляющийся силуэт. Парень провожает Тэхёна взглядом до самой остановки, ждет, пока он сядет в автобус и тяжело вздыхает. Солнце сегодня какое-то искусственное. Он задергивает шторы и опускается на диван, на котором спит его друг. Комната утонула во мраке, как и настроение Хосока.