Сквозь пепелище души

Да про это еще в древнем мире известно было. Только расслабишься — и тебя сразу утопит бурный поток в реке, убьет внезапным ночным заморозком или затопчет мамонт. Всегда — всегда! — нужно быть сосредоточенным. Быть готовым ко всему. А не так вот, как сейчас — лежать на полу горящей психбольницы, приколотым куском арматуры, торчащей из раздробленной плиты, к полу, как бабочка. — Ты как бабочка, — повторяет его мысли Кацура, и Гинтоки против воли усмехается. Всё это — такой чёртов абсурд, что нельзя не смеяться. Зато теперь у Зуры будет повод поторопиться с переездом. Если, конечно, они выживут. Ветер воет как бешеный, треплет поломанные жалюзи, оторванный наполовину плакат с Элизабет, путает длинные волосы Кацуры, который пытается приподнять плиту, но она не двигается с места. Снизу слышны выстрелы и взрывы, крики застанных врасплох ополченцев. Внутри все горит, а под животом растекается быстро остывающая кровавая лужа — солёный запах смешивается с гарью и бьет в нос, сводя с ума тошнотворным дуэтом. — Погоди, сейчас вытащу тебя, — Кацура уже взял себя в руки, рыщет по разрушенной палате в поисках подходящего рычага. Голова кружится и ужин стоит у горла, порываясь вылезти наружу. Очень сильно хочется спать, но бубнёж Зуры отвлекает. — Пожалуй, соглашусь на твоё предложение пожить в Йородзуе, если оно еще в силе. Но только временно. — В силе, — криво улыбается Гинтоки — кровь чертит яркие узоры на подбородке — и внутри дерёт ликованием. Всего-то и надо было — разнести штаб джоишиши и немного пострадать, чтобы Зура согласился на его предложение: теперь можно будет переходить к более решительным шагам его монополизирования. Длинным металлическим штырём орудуя на манер рычага, Кацура приподнимает плиту с Гинтоки и арматурина с чавканием выходит из сведенного судорогой тела. Гинтоки мычит: — Ты бы понежнее, что ли, — но его голос теряется в криках снизу. Кацура очень плотно перевязывает его простыней и она тут же пропитывается тёмной кровью. Поднимает рывком на ноги, вручает ту самую железяку и — схватив меч — бросается вниз. Пальцы работают быстрее, чем мозг, сжимаясь на рукаве его кимоно. Гинтоки хлопает глазами и открывает рот, не зная что сказать из бушующего в голове изобилия истеричных мыслей. Зура мягко — но быстро — разцепляет его пальцы, гладит по руке. Говорит: — Я должен помочь, — и, бросив через плечо небрежное, — уходи. В таком виде ты будешь только мешаться, — скрывается в пламени. Голову ведет и Гинтоки тяжело прислоняется к обрушенной стене. Ну уж нет, Зура, так просто ты от меня не отделаешься. Придумал, тоже мне, указывать самому Широяше. Свет сзади чуть меркнет и натренированное тело моментально реагирует — Гинтоки делает резкий рывок, накалывая на кусок трубы нападающего. Тот опадает на колени, саккат откатывается в сторону, открывая ночному небу собачью морду. — Чертов Харуно, — сипит Гинтоки, а внутри снова аномальная, неуместная сейчас радость. Если этот подонок здесь — а он просто обязан быть здесь — то это, наконец-то, шанс избавиться от него раз и навсегда. И ни с кем не придется делить Зуру, он будет только его! Широяша задирает лицо к звездному небу и громко смеется. Черт, да кто в здравом уме мог бы подумать, что небольшая дырка в пузе остановит его? Это, правда, неудобно — приходится прижимать левую руку к простыне, чтобы не потерять ее вместе с кишками, но зато свободная рука чувствует себя прямо в своей тарелке. Прорезает себе путь сквозь эшелон армии собак. Огромный просчёт — это даже забавно — аманто так хотели по-быстрому разделаться с Джоишиши, что даже не притащили сюда своих земных пешек. Гинтоки направляется туда, где последний раз мелькнула тёмная шевелюра. В голове набатом стучит: он не отпустит Зуру. Нет, конечно с ним ничего не случится — Зура сам настоящий монстр. Но на ту тысячную долю процента вероятности того, что что-то пойдет не так — он будет рядом. Он прорубается вниз, встречая на своем пути горы трупов перемешавшихся аманто и джоишиши. Даже хотя аманто не смогут сегодня — а в этом он уверен — искоренить джоишиши — они знатно проредят их ряды. Все-таки напасть среди ночи на спящий лагерь — банально и просто. Да про это еще в древнем мире известно было. Дозорные не сработали, но вряд ли они опять торчали в туалете во время нападения — скорее всего их просто вырезали первыми. А это означает, что враги весьма осведомлены об обстановке в штабе. Чертова мраморная крыса. Все горит — здание, сам воздух — во рту оседает неприятный вкус пепла. Несколько аманто нападают разом — и Гинтоки вертится юлой, ускользая от направленных в его сторону ударов. Один за другим враги опадают, но вместе с ними уходят и силы. Уже не кажется такой отличной идеей зарываться в толпу врагов. Но иначе — никак. Он пришел сюда вместе с Кацурой — и уйдет тоже. Только вместе с ним. С каждым этажом вниз создается ощущение, словно спускаешься в ад. Гинтоки заворачивает в полуразрушенный туалет, смачивая рукав кимоно холодной водой и прикрывает лицо — дышать становится чуть легче и, по крайней мере, теперь он не свалится от недостатка кислорода раньше, чем найдет Кацуру. Зная его — он точно сражается с финальным боссом где-то в самом пекле. Перекрытия осыпаются, преграждают дорогу огненными стенами, мешая идти, и грозя поджечь. Гинтоки лишь отмахивается от них, обходит, торопясь дальше, вглубь. Затягивать сражение в такой обстановке — так себе идея. Красное и оранжевое разрезается белым росчерком — таким ярким и неуместным сейчас. Харуно стоит, подняв меч и направив его на отплёвывающегося кровью Кацуру. Волосы растрёпаны, чуть разбита губа и на скуле наливается бледно розовый синяк, а в остальном он цел и невредим. Зная Зуру — он скорее всего просто запнулся, впопыхах спускаясь сейчас по лестнице. Он говорит и голос — тихий — еле слышен сквозь треск огня. — Что такое, Харуно, ты все-таки решил переметнуться на сторону аманто? Харуно взмахивает мечом, нервно сплёвывает в сторону: — Просто не хочу быть на стороне проигравших, Котаро-чан. Кацура хмурится — под глаза ложатся серые тени от прикрытых ресниц, тоже поднимает меч. — Ну что ж, ты сделал свой выбор. В груди Гинтоки на секунду радостно щемит — вот, наконец-то, сейчас с Харуно будет покончено. Да, черт возьми! Он улыбается, не в силах скрыть и пережевать внутреннее ликование. Но парочка, стоящая друг напротив друга — не улыбается. Гинтоки останавливается в полуразрушенной арке, с вынесенной из петель дверью, прикрывая спину Зуры от незадачливых нападающих, решивших навалиться кучей. Кацура стоит с поднятым мечом и не шевелится, ждёт первого шага соперника, но Харуно тоже не торопится нападать. Дым заполняет помещение ещё сильнее — так, что становится тяжело дышать. Мелькает белая молния и мечи со звоном сталкиваются под аккомпанемент из треска горящих перекрытий — здание грозит развалиться с минуты на минуту. Парни танцуют, перекидываясь короткими фразами вполголоса, но как бы Гинтоки ни напрягал все свои шесть чувств, он снова не может различить о чем они говорят. Его накрывает чёртовым флешбеком с той самой роковой встречи в трансвеститском баре, изнутри опять разливается что-то черное, неприятное. Или бардовое — вон уже всю простыню пропитало. Вообще, конечно, радость радостью и месть местью, но пора посмотреть правде в глаза — находиться здесь уже опасно. — Зура, — на зубах неприятно хрустит пепел, в носу свербит от запаха закопченных тел. — Нужно уходить отсюда. Кацура слегка дергает головой в его сторону — типа да, я слышу тебя, я понимаю, — но позиции не меняет. Стоит все так же, отплевываясь уже свежей кровью, готов к следующей атаке. Гинтоки в два рваных шага подходит ближе, протягивает руку, которой не придерживает мокрую от крови простыню — арматура со звоном падает на пол, — рывком разворачивает друга к себе. — Пошли отсюда! — шипит сквозь зубы. Внутренности горят, и все вокруг горит. От дыма уже кружится голова, оставаться в сознании теперь можно лишь очень стараясь. — Зура. Кацура стоит на месте, вперив взгляд в Харуно — кажется, даже не моргает. На его лице такой яркий коктейль из смешавшихся чувств, словно он тут голый стоит. Разве можно показывать такое лицо врагу? Гинтоки не хочет, чтобы белобрысая крыса видела это лицо, так что он делает еще полшага и встает перед Кацурой, прерывая их зрительный контакт. Глупо и безрассудно — спиной к врагу. Но так необходимо прямо сейчас. Зура смаргивает и взгляд становится другим, лицо расслабляется — он словно приходит в себя. Спрашивает: — Что? Кровь стучит в голове, застилает глаза красным и белым туманом. — Здание вот-вот рухнет, пора уходить, — и, оборачиваясь в полоборота, бросает за спину, — ты… — Ты прав. Закончим в другой раз. Голос Харуно спокоен, меч опущен — он совершенно не выглядит как тот, кто собирается нападать. Да и стычка с Зурой теперь кажется несерьезной. Внутри вскипает холодная необоснованная ненависть. Типа: лучше бы он сказал что-то вроде «чего это твоя собачка решила встрять в разговор взрослых». Или: лучше бы голос Харуно был въедливый и мерзкий, как во снах Гинтоки. Или поведение провоцирующим. Почему именно сейчас, когда он должен вести себя, как урод — он ведет себя вполне адекватно и чуть ли не дружелюбно. И он доливает последнюю каплю в клокочущий внутри Гинтоки бульон — разворачивается и отрывисто бросает через плечо: — Уходите через главный вход. Кровь пляшет перед глазами, поглощает мир вокруг. Хочется догнать мимавара, схватить за шиворот и встряхнуть, заорать в лицо: «Веди себя как мудак, больная ты скотина». Не смей сейчас вставать на нашу сторону! Уходи, просто уходи, проваливай из жизни Зуры, разорви с ним все оставшиеся тонкие, еле видимые ниточки связи, теперь кажущиеся крепчайшими нитями паутины, которая опутывает, связывает крепче веревок, кандалов, крепче, чем хрупкая связь недодрузей-недоколлег. В ушах, в груди стучит громким набатом инородный страх — он должен покончить с Харуно здесь и сейчас. Вырвать его из жизни Зуры, выжечь, как гнойную бородавку, как заразу, как начинающуюся гангрену — не успеешь — и она разрастётся по всему телу. Не успеешь — и от нее уже не спастись. Гинтоки отпускает руку Кацуры, наклоняется — кишки подступают к горлу, — поднимает арматуру и направляет ее в спину уходящего врага, но она предательски дрожит. Все вокруг плывёт, рушится, искры режут глаза, добавляют свою дурную каплю в калейдоскоп молока и пламени. «Пора уходить» где-то на задворках сознания орет внутренний голос, но он как баран медленно прёт в огонь — туда, где вроде бы только что скрылся мимаваригуми. Пепел перестает мешать в горле, изо рта начинает течь густым и липким. Мягкая рука ложится на плечо, сжимает аккуратно, но крепко — Зура. Он сдергивает пояс со своего кимоно — оно сразу распахивается, оголяя гладкую накачанную грудь, тугой пресс, синие плавки с Джастэвэем — надо же, не с Элизабет, — длинные тонкие ноги. Оборачивает пояс в несколько раз вокруг сочащейся бордовым простыни, рывком перетягивает — боль прорезает до ногтей на пальцах ног, но в голове становится легче и даже кажется, что белый туман чуть отступил. — Пойдём, — шепчет — или слух уже тоже отказал. Взваливает руку Гинтоки себе на плечо, позволяет опустить на себя большую часть веса, тянет наружу. Мозг еще лихорадит — Гинтоки дергается, пытается сопротивляться, но Кацура настойчиво тащит дальше — к чертовому главному входу. — Все будет хорошо, — дышит куда-то в висок. — Я верю ему. И сердце падает, разбивается, разлетается, взрывается миллиардами слепящих осколков и свет выключается, отпуская одуревшее сознание в обьятия спасительной темноты.