Кружалово

Укладываясь спать вечером, Толик не думал, что сможет уснуть, но когда омега открыл глаза, за окном уже вовсю светило солнце, гость чем-то гремел на веранде, а на часах было почти девять. Вскочив с кровати, омега заметался по комнате, ругая себя за то, что поленился вчера подобрать что-нибудь поприличнее из одежды. — Надевай голубую, — Саня, выглядящий немного взъерошенным, заглянул в двери и оценивающе посмотрел на две футболки, которые омега прикладывал к себе, стоя у трюмо. — И шорты бери те, которые из старых джинсов, из них твои полупопия сами выпрыгнут прямо в руки доктора, — омега нарочито неторопливо свернул в трубочку тот самый выпуск «Гламуряшки», который был старательно спрятан в газетах для растопки, и стукнул им по стене, делая вид, что охотится на муху. — Не ожидал от тебя, Толенька. В то время как я горбачусь в «Желтке», развивая у читателей интеллект и эрудированность, ты читаешь эту безвкусицу ширпотребную? Толик покраснел и запрыгал на одной ноге, надевая шорты: — Это дед откуда-то приволок, я не покупал. — Это тебя не оправдывает. Завтракать будешь или уже не успеваешь? Я, между прочим, прямо мечтал, как мы с тобой чаи гонять будем с бутербродами и воплями птиц от грядок с клубникой отгонять, — омега подошёл к другу и заставил его покрутиться, оглядывая с ног до головы. — Ну… Если доктор не схватит эти полупо… эту Ягодку, то моральная травма у него глубже, чем мне казалось, — Сашка выглядел довольным. — Успеешь бутерброд перехватить, садись за стол. Чувствуя, что кусок в горло не полезет, Толик отрицательно мотнул головой и проверил зарядку телефона: — Он может приехать в любую минуту.  — А и правда, — Саня просиял улыбкой, — на обратном пути заедете куда-нибудь, пообедаете. Толик рассматривал такую возможность, как вполне вероятную, и согласно закивал, распихивая по карманам телефон, деньги и прочие мелочи: — Я предложу! — Не сомневаюсь. И я тебя умоляю, никаких разговоров о погоде и о ценах на молоко.  — А о чём вообще надо разговаривать, доктор Конинов? — Толик ещё вчера мысленно набросал список нейтральных тем, которые мог поддержать и он, и Григорий Петрович, но если оттуда вычеркнуть погоду и цены, оставалось не так уж и много. — Доктор Конинов рекомендовал бы тебе обсудить скандальную постановку Эйзенпаульса, ту, где омеги с альфами бегают по сцене голышом и мажут друг друга гуашью из вёдер, но как твой друг я тебе настойчиво этого делать не рекомендую. Поищите какие-нибудь общие интересы, и под интересами я подразумеваю не пускание тобой слюней на спину доктора, — Саня повернул голову к окну и прислушался. — Едет вроде. Толик, тоже услышавший шум двигателя, почувствовал, как сердце скакнуло куда-то к горлу, и бросился к дверям, но был перехвачен Сашкиной рукой: — Не суетись, важно и с чувством собственного достоинства выплываешь на крылечко и машешь ему рукой, а не несёшься сайгаком по пионам, выпрыгивая из шортиков от радости и предвкушения. А я… — Саня спустился с крыльца и направился к воротам, — так и быть, посвящу сегодняшний день разбору даров от Сказителя. Ему обратно надо будет возвращать эту макулатуру или на растопку её можно будет пустить? Омега понятия не имел, что делать с бумагами после их изучения, и пожал плечами, высматривая машину Григория Петровича и краем глаза отмечая, что на другом конце улицы Кирилл вышел из ворот и направился к ним. — Контакт между цивилизациями установлен? – Толик надеялся, что совместные посиделки посодействовали установлению между Сашкой и Кириллом если не дружеских отношений, то хотя бы обычных, рабочих между двумя сотрудниками «Желтка». Сашка в свою очередь тоже пожал плечами и сунул руки в карманы спортивок, задумчиво оглядывая своего ассистента, идущего к их участку: — Мы вчера хорошо посидели, но сейчас он назовёт меня Александром Сергеевичем, а я, пожалуй, нагружу его бумажками и свалю загорать на мостки. Глянь, девять утра, он уже гладко выбрит, с укладкой и одет как на парад, — Саня пригладил волосы и продолжил, одёрнув футболку, — вернусь на работу, буду уговаривать Николеньку забрать его к себе, в модную рубрику. Кирилл вошёл в калитку в тот момент, когда машина доктора подъехала к воротам. — Доброе утро, Толя, доброе утро… Саша, — Кирилл явно предоставлял омеге право выбора дальнейшего стиля общения, и на Сашкином лице можно было настолько отчётливо прочитать всю бурю чувств и эмоций, переживаемых омегой во время битвы между вредностью и желанием общаться нормально, что Толик не смог сдержать смех, несмотря на то, что его самого била нервная дрожь ожидания. — Пошли завтракать, — Сашка принял решение, и Толик мог только порадоваться везению беты. — Нас тут соседи снабжают кабачками в промышленных масштабах, так что сегодня в меню кабачковые оладьи с кабачковым вареньем и компот из кабачков. А на десерт коробка с макулатурой, и если управимся до обеда, то потом пойдём загорать на мостки, и не говори мне, что у тебя нет плавок! — Привет и пока, — Толик помахал Кириллу и направился к воротам, стараясь удержать себя от того, чтобы не броситься к машине, в окне которой он увидел Григория Петровича всё в той же клетчатой рубашке. Солнце светило ярко, небо голубело ясно, ветер дул умеренно, и весь мир был прекрасен, омега в этом не сомневался. В салоне машины Григорий Петрович казался омеге ещё крупнее, пах ещё сильнее и выглядел ужасно серьёзным, когда смотрел на дорогу: — Коротким путём минут за двадцать доберёмся. Раздумья Толика о том, относится ли обсуждение луж, размытых дорог и грязи к погодным явлениям и стоит ли заводить разговор про дожди, были прерваны вопросом доктора, поставившим омегу в тупик: — Ты там один справишься? Нафоткаешь что надо? Толик хотел, чтобы доктор подавал ему руку, когда омега будет взбираться на камни, оставшиеся от старой мельницы, хотел, чтобы, когда он пошатнётся, доктор придержал бы его за талию, но врач собирался заехать в соседнее село по делам, и Толик не хотел мешать или навязываться. — Да всего пару фото сделать, — вежливость победила желания омежьего тела, хотя от вздоха Толик всё же не удержался. — Сашке в деревню народных промыслов ехать, там ему больше достанется. — Горшки лепить, дрова рубить, ложки деревянные вырезать, — доктор усмехнулся, — вы, городские, к таким делам не приучены. Толик грядки полол без удовольствия, воду с колонки таскал без фанатизма, но зато компоты катал с энтузиазмом и поэтому даже немного обиделся: — Если надо, так я и научусь. Я кроликов в детстве у деда кормил и яйца из-под кур собирал. Мне дед корзинку выдавал, и я шёл. Они мне страшными казались. А гуси? — Толик вспомнил эпическое сражение с гусаком и приосанился. — Меня за попу щипали четырнадцать раз! Их вожака звали Савелий, и он ненавидел меня лютой ненавистью. Как видел меня, так крылья врастопырку и летел, гоготал! — И в итоге ты его съел с удовольствием? — Нет, — омега вспомнил свои слёзы, когда Савелия подали с яблоками и клюквой. — Не смог. Григорий Петрович посмотрел на омегу с сочувствием, и Толик подумал, что про гуся рассказывать было не надо. И про попу говорить тоже было не надо. Надо было про лужи и непогоду и восхититься надо было чем-нибудь, ну хотя бы тем, как альфа машину водит, не носится как Сашка, не ползёт как Толик, а уверенно и спокойно выруливает на грунтовку, по которой недавно прошёлся грейдер. — Сейчас свернём и потрясёт немного. Местные не любят, когда городские тут угол срезают. Доктор явно «отрезал» Толика от себя этими «городскими», и тут омега ничего поделать не мог. Наверное, не надо было надевать новые кеды, а футболку надо было взять зелёную. Руины старой мельницы чернели справа, когда Григорий Петрович заглушил двигатель и вышел из машины, оглядывая окрестности. Груда камней разного размера, остатки деревянных крыльев и легенда о трёх сыновьях до сих пор привлекали туристов, и сейчас небольшая экскурсионная группа бродила возле развалин, фотографируясь у реки на фоне местной достопримечательности. — Пошли, посмотрим, где вид лучше, — Григорий Петрович, не дожидаясь ответа омеги, направился прямо через поле к мельнице, а Толик последовал за ним, восхищаясь шириной оставляемого в траве следа. С таким альфой и медведя встретить не страшно ночью в лесу. Трое альф молча уступили дорогу, когда Григорий Петрович подошёл к старым деревянным мосткам и протянул руку Толику:  — Отсюда видно и мельницу, и поле, и другой берег. Толику показалось, что всё его тело огладили, когда к его ладошке прикоснулась чужая, шероховатая и сильная ладонь. Коленки позорно затряслись, рот приоткрылся, и наверняка вид у него был донельзя глупый и смешной, доктор даже отвернулся, разглядывая быстрое течение небольшой речушки, явно обмелевшей с того момента, как в неё занырнул несчастный сын пекаря, не добившийся желаемого от сына знахаря. Напомнив самому себе, что несчастный, пострадавший Павлуша остро нуждается в притоке материала для летней практики, Толик принялся фотографировать остатки мельницы, речку и мостки, снимая доктора со спины как можно чаще. — Осторожнее, — Григорий Петрович схватил омегу за край футболки, когда тот перегнулся через перила, чтобы плотвички, резвящиеся в чистой воде, попали в кадр. — Неровен час, нырнёшь вслед за пекарем и поминай, как звали. Толик готов был окунуться в реку прямо в одежде, чтобы доктор мог проявить свою альфовость и спасти его на глазах удивлённо охающей публики, но вместо этого послушно кивнул и полез на громадную каменюку, с которой только что слез какой-то молоденький омега, сделавший по меньшей мере с пару десятков селфи. Что там говорил Павлушенька? Полное погружение? Толик попытался проникнуться тоской сына пекаря, на которого сын знахаря не обращал внимания, и у него почти получилось, но именно в этот момент Григорий Петрович подхватил омегу под локоть, помогая спрыгнуть с камня, и омега превратился в кусочек дрожащего и тающего на жаре холодца, по прихоти природы пахнущего брусникой. Помня о том, что у доктора ещё есть дела, омега сфотографировал кандалы, живописно валявшиеся у порога мельницы, и сообщил альфе, рассматривающему экскурсантов:  — Думаю, этого хватит. Григорий Петрович снова отправился в путь через поле, а омега побрёл за ним, удивляясь ширине шагов, мощи спины и молчаливости. Будь здесь Саня, тот бы уже соловьём пел, шутки шутил, и доктора непременно бы разговорил, не то что он, Толик, всё ещё подбирающий тему для беседы. Работа? Дед-Сказитель? Или, может, про погоду беспроигрышный вариант? — Мне в Орехово к председателю забежать надо будет, дед просил бумаги завезти. Посидишь в машине или… — Посижу в машине, — Толик пристегнулся и посмотрел вперёд, на дорогу. — Я никуда не тороплюсь. — Могу потом в больницу подкинуть, — доктор снова вырулил на грунтовку, — навестишь суженого. Я у деда про сапог спрашивал, говорит, дело верное. Толик удивился тому, что доктор расспрашивал деда про сапог, но решил внести уточнение:  — Павлуша сказал, что надо смотреть на направление, куда голенище показывает, а я не помню. От страха тогда сапог в траву запихали и лопухами прикрыли, мы же думали что насмерть его, — омега вспомнил пережитый ужас и обувь в своей дрожащей руке. — Да и сапог-то не мой. Тема разговора начинала приобретать опасность, и Толик решил переключить внимание доктора, чтобы тот ни в коем случае не решил, что Павлуша омеге вообще интересен.  — Ты же в городе учился, так ведь? — В военмеде. А потом контракт подписал с армейскими на три года. Плавал на «Адмирале Кошакове». — Военным в городе квартиры дают. — Не прижился я там. Тесновато. Да и дышать нечем. — Это точно. После деревни городской воздух ужасен, — Толик высунул нос в окно и вдохнул аромат навоза, окутывавший село Орехово. — А тут… живительный прямо! Доктор усмехнулся и, достав из бардачка папку, извинился, задев коленки Толика. — Вернусь через десять минут. Толя рассматривал домики по обеим сторонам улицы, брехучую собаку с репейниками на хвосте и двух омег с колясками, лузгавших семечки и бросавших заинтересованные взгляды на чужака. Собаку Толик заводить не хотел, семечки не любил, а вот от домика с коньком на крыше и подвала, заставленного банками и бочонками, омега бы не отказался. И коляску бы толкал с удовольствием. Омега вспомнил про сапожок и тяжко вздохнул, провожая взглядом молоковоз. Знать бы, в каком направлении голенище легло, так может, и легче бы было. Голенищем или в сторону леса, или в сторону озера, и быть Толику одиноким до конца его дней, воспитывая в садике чужих детей, а так думает постоянно, что из-за сапога этого растреклятого есть у него шанс обаять доктора. Смех да и только. Толик мог бы ещё очень долго переживать из-за чужого сапога и собственного рукопопства, да только Григорий Петрович принёс в машину не только аромат кабачка, но и довольно увесистый и горячий пакет: — Угощайся. Надежды омеги на совместный обед исчезли так же быстро, как и пирожки с капустой, и всю обратную дорогу Толик уже даже не стал придумывать тему для беседы, а просто восхищался сочностью начинки, ужасался зарослям борщевика и выведывал, к чему Сашке готовиться в деревне промыслов. — Там, кстати, сапожок будут учить бросать, — доктор вывернул на улицу, где стоял дом Толика. — Расскажут о траектории полёта и о том, как омеги да альфы обхитрить друг друга пытались. Но только в ночь Кружалова — гадание самое верное, — в голосе альфы послышались знакомые нотки, и омега вспомнил, что доктор — единственный внук Сказителя. — Будет время — сходите, посмотрите, может, вспомните, как сапожок лёг, когда от Павлушиного лба отлетел. — А это считается? — Толик нахмурил лоб. — Если отлетел? — Конечно, — Григорий Петрович достал с заднего сиденья ещё один бумажный пакет, правда, уже не такой горячий. — Держи, отдашь своим двум красавцам. Толик пакет взял, доктора поблагодарил и из машины вылез, а потом долго махал рукой вслед машине, думая про сапожок. Но ведь правда интересно же, куда он упал? Может, если действительно, ещё разок сходить на место преступления, он вспомнит, как обувь лежала? На ступеньках крыльца и по всей веранде были разложены кипы бумаги, а за столом сидел недовольный Сашка и ворчал, перелистывая толстую старую тетрадку и толкая локтём Кирилла, складывавшего ненужные тетради обратно в коробку: — Если мы все южные варианты рассматривать будем, так тут на диссер, не меньше. О! Анатолий! А что в пакете? — Пирожки. Ставь кастрюльку, будем пить чай. Кстати, ты не помнишь, в какую сторону сапог голенищем указывал? — Толик постарался принять максимально равнодушный вид. — Павлуша хотел зимой приступить к дипломной работе. — Я от страха тогда чуть не поседел, какое уж там помнить. Хотя подожди, — Саня снял тапок и, спустившись со ступенек, бросил его в стену, а потом помчался смотреть на результат. — Голенищем влево! — Направление будет меняться при каждом броске, — во взгляде беты сквозила заинтересованность. — Попробуй ещё раз. Саня снял второй тапок и бросил уже его в стену, а потом недовольно заворчал:  — Ладно, опыт не показателен, но это пусть Павлушенька-душенька валенками по зиме кидается. — Только в ночь Кружалова считается, — Кирилл откинулся на спинку скамейки и вытянул ноги под столом. — Надо искать тот сапог и прикидывать траекторию. У вас целых четыре варианта. — Я его за голенище взял и в сторону откинул, — Сашка задумался, а Толик снова вспомнил мокрую траву, писк комаров и собственный ужас. Ни за какие коврижки он в лес не пойдёт, в лесу малина поспела, неровен час и на медведя наткнуться можно. — Мы пойдём в лес? — Кирилл проявил заинтересованность, закатывая рукава рубашки, в то время как Сашка отрицательно мотал головой, надевая тапки обратно. — Да какая разница, куда этот сапог улетел? — Никакой разницы, — Толик поспешил согласиться. — Как у вас утро прошло? Продуктивно? — Вполне, — Сашка был доволен, и это было видно по его глазам и улыбке. — На тридцать листов минимум! Тут пока сравнишь северную да южную версии, защитишь кандидатский минимум! Но я в любом случае на стороне сына пекаря! Он самое пострадавшее звено. Сыну знахаря надо было сразу замуж выходить за сына конюха, а не бегать на свидания к мельнице и крутить с двумя альфами! Тут вообще-то реальная уголовка выступает первоисточником, — омега помахал пухлой тетрадкой в коричневой кожаной обложке, исписанной мелким почерком. — Я тебе сейчас зачитаю! — Не надо, — Толик кинул травки в кипяток и накрыл кастрюльку крышкой. — Я тебе верю. — Мы завтра в деревню промыслов, у тебя какие планы? — Саня подул на чай и придвинул к бете пирожки, отобрав у Толика конфету. Омега пожал плечами: — По хозяйству буду. Грядки не полоты. — Они всю клубнику пожрали, — в голосе Сашки звучала обида. — Ни клубники, ни черешни так и не поем в этом году. — Генка, сосед, сказал, что надо камушки красным покрасить, птица клюёт, получает сотрясение и резко перестаёт любить ягоды, — Толик не особо верил в сказанное, но поделиться был должен, чтобы успокоить друга. — Сейчас мы допишем очередной бред Конинова про эрогенные зоны бет и приступим к покраске камушков, — Саня сарказма не скрывал. — Какой у меня чудесный отпуск! Тут тебе и сверхурочка, и чужая летняя практика, и аттракцион «сожри клубнику первым, опереди дроздов, лягух и слизней»! Толя знал, что Сане надо выговориться, и поэтому молча пил чай, обдумывая версию с сапожком, пока его друг выхаживал по веранде с кружкой и воинственно махал надкусанным пирожком. Просто сбегать и посмотреть, когда завтра Сашка уедет вместе с Кириллом? Бросить сапожок в дубок и выяснить, куда он отлетит? Толик даже рукой помахал, отгоняя глупые мысли. Ни к чему это всё совершенно. Погода испортилась аккурат после обеда, и Саня, лишившийся возможности позагорать и искупаться, отпустил Кирилла домой, а сам забрался на диван с ногами и зачитывал вслух особо полюбившиеся отрывки: — Омега, Клим Барыжкин, осьмнадцати лет от роду, урождённый Ореховской губернии, промышляющий знахарством, вместе с сообщником своим Степаном Обольским, беглым кузнецом-каторжником, заманил Ефима Корелкина, купца мукой торгующего, на старую мельницу, с целью грабежа… — Саня оторвал взгляд от тетрадки. — Вот тебе и вся романтика. Кстати, ты мне так и не рассказал, что у вас там с доктором сегодня было! Толик снял тряпку со швабры, отжал её в тазу и выпрямился: — У меня вся память телефона забита фотками с мельницы. И его спиной. — А его спина влезла в экран? — гость побарабанил ногами по спинке дивана в восторге от собственной шутки. — Извини. Не удержался. Но всё же… Ты ему намёки делал? Омега отрицательно покачал головой, и Саня махнул рукой, признавая бесполезность Толика. — Ладно, слушай дальше, — Сашка снова уткнулся в тетрадку. — Труп купца они сбросили в реку… Толик намыл полы в доме, прополол две грядки, полил огурцы в парнике, и уже когда начало темнеть, сел рядом с другом на край дивана, не глядя на гостя: — Сань.  — Чего? — Я вот всё думаю… — Уже интересно, продолжай, — омега отложил очередную тетрадку на табуретку и изобразил внимание. — Ты решил сказать доктору, что переезжаешь к нему? Или ты решил сказать Павлушеньке, что мы отказываемся копаться в этой макулатуре? Мне нравятся оба варианта. Толик молчал, не зная, как лучше оформить свою просьбу, но Саня на то и был лучшим работником «Желтка», чтобы догадаться:  — Нет. Только не это! Я не попрусь ночью в лес за этим дебильным сапогом! — Мы туда и обратно. Это на полчаса. — Нас сожрут комары. Нас медведь сожрёт! Почему ты днём туда не пошёл? — Днём меня могли бы увидеть, а вечером одному страшно, — Толик сказал другу правду, и ему тут же стало легче. — Замечательно. Медведей Анатолий не боится, нечисти всякой не боится, про зомбаков в ночи не думает, а вот днём ему страшно! Я никуда не пойду! Только Кирилла давай с нами позовём? Пока его медведь будет жрать, у нас будет шанс убежать. Бета не стал изображать удивление или неодобрение, когда Сашка, кутаясь в дождевик, объявил ему о цели своего визита, и лишь переспросил, уточняя: — Посмотреть на сапог? — Именно, — Саня, в отличие от Кирилла, неодобрение не скрывал, — мы просто посмотрим, кинем и уйдём, иначе вот этот, — палец омеги ткнул в Толика, — спать не сможет спокойно и мне не даст! К тому моменту, когда они дошли до нужного места, уже совсем стемнело, а дождь моросил так противно, что Сашка даже ворчать устал и молча топал за Толиком, который с упорством носорога буквально пёр к месту происшествия, терзаемый чувством вины, страха и надежды. На что омега надеялся, он и сам не мог сказать, а вот про вину и страх мог рассказать очень много. — Вроде здесь, — Толик наконец-то остановился у дерева и прислушался, но, кроме шипения Сашки, промочившего ноги, свиста ветра в листве и перестука дождевых капель, не было слышно ничего. — Ищем этот долбаный сапожок, и побыстрее, — Саня отодвинул подобранной палкой траву и принялся осматривать землю. — Тут вроде?  — Левее? Я стоял здесь, ты там, Павел лежал вот тут… — Толик наклонился, слушая шуршание и недовольное ворчание омеги, светя фонариком по траве, — точно, здесь, значит сапожок… — омега выпрямился и вдруг увидел, как из кустов на него надвигается массивная и огромная фигура, которая могла быть только одним — медведем! — Авы-ы-ы… — Толик хотел заорать, предупредить об опасности, но лишь стоял и молча раскрывал и закрывал рот, пока фигура вдруг не скинула с головы капюшон и голосом Григория Петровича, который перекрывал все другие звуки, не произнесла, подойдя ближе:  — А что вы тут делаете? Саня очнулся первым, высунул голову из-за спины беты, отпустив рукав его плаща, в который вцепился от страха, и с достоинством, которому мог позавидовать сам Кирилл Евгеньевич, сообщил: — Сапожок в нужную сторону разворачиваем. Только его сперва найти надо. — Этот? — Григорий Петрович держал в руках сапог, который Толик опознал как за тот самый, и закивал, не совсем понимая, что происходит. — Отлично, кладите его в сторону райцентра и пошли уже домой, Бога ради, — Саня отбросил палку в сторону и стёр с лица дождевые капли. — Или у вас иная какая цель была, Григорий Петрович? Вы в лес по грибы, по ягоды? В дрожащем свете фонарика Толик посмотрел на лицо доктора, и всё вдруг стало видеться ему совсем по-другому, так что, взяв из рук альфы чужой резиновый сапог, он решительно забросил его в самую гущу кустов, а потом, зажмурив глаза, привстал на цыпочки и поцеловал Григория Петровича в холодные и мокрые от дождя губы.