Кружалово

Хруст веток, попавшихся под ноги, шорох мокрой, приминаемой травы, голодный писк комаров и тяжёлые удары капель о листву совершенно не мешали Толику наслаждаться голосом доктора, державшего ладошки омеги в своих руках. Толя вслушивался в каждое слово, едва осознавая случившееся и ощущая, как часто забилось его сердце после слов Григория Петровича «почувствовал твой запах, лето это брусничное, в глаза твои посмотрел, светлые, так и повело меня, как какого-то несмышлёныша, поверить не мог, что мечта ожить может». Толик кивал, слушал и снова кивал, соглашаясь со всем, что альфа торопился ему рассказать и давая понять, что готов слушать всю оставшуюся жизнь. Конечно, не так он видел в мечтах признание от доктора, но сейчас, в лесу, возле огромного дуба, под комариную песнь, всё казалось ему прекрасным и даже мокрые струйки, стекавшие за шиворот, не могли испортить омеге настроение. Быть чьей-то мечтой — об этом омега и не думал никогда, разве что вздыхал завистливо, читая о таком в омежьих романах, купленных в переходе метро и прочитанных во время тихого часа в детском саду. — За меня никто так не переживал, как ты за Павла, — доктор поправил капюшон дождевика омеги, выпустив наконец-то его руки, и посмотрел на Толика, дышащего от избытка чувств разве что не через раз. — Смотреть на тебя не мог, стеснялся как мальчишка. — А сапожок-то зачем? — Толя волевым усилием вернулся в реальность и посмотрел в сторону отлетевшей в очередной раз обувки. Григорий Петрович улыбнулся и потянул омегу к дороге, где стояла машина: — Дед Павлушу навестил, наслушавшись ваших рассказов, а я стоял, слушал и думал, глупость какая, сапог этот ваш. А потом как дёрнуло, что… Я же думал, вы с Павлом… — Мы не с Павлом! — голос Толика обрёл уверенность. — Вот ни разу не с Павлом! — Дед сказал, что сапог только направление показывает, а даже если и в лоб кому попал, так всё равно не факт, что суженым альфа станет. Я сперва решил, что он меня так утешает, а потом… — доктор снова взял омегу за руку и неловко вздохнул. — Знал же, что глупость, но только Павла расспросил и поехал в ночь, а тут вы… тоже сапог этот ищете. — Я собирался бросать его до тех пор, пока он не упал бы в нужном направлении, — Толик не стал скрывать правду, даже Сашкины насмешки его не пугали в тот момент, когда он решил отправиться ночью в лес. — Смысла в этом особого-то и нет… — Никакого смысла. Только почему-то мы оба оказались в лесу и охотились на обувь. Глупо, да? Толик кивнул и почувствовал, как его губы сами собой расплываются в улыбке. Тощий подлесок темнел за правым крылом потрёпанного отечественного автопрома, заботливо оставленного доктором на краю поля, некогда используемого под сельскохозяйственные нужды, а теперь зараставшего сорняками. Омега прищурился, глядя на растущую луну, и порадовался тому, что всё оказалось гораздо проще, чем он себе представлял. И гораздо лучше! Сдать квартиру в городе и снять тут, побольше, а к зиме уже будет видно, как у них с Григорием Петровичем сложится. — Знаешь, у меня и права-то нет просить тебя хотя бы задержаться тут подольше, — доктор открыл дверцу машины. — Пока ехал сюда, всё думал, что тебе предложить могу… — Чаю, — Толик счастливо вздохнул, пристёгиваясь. — Можешь предложить мне вместе попить чаю. Из кастрюльки. Доктор, пахнувший кабачком сильнее обычного, смотрящий ласково из-под бровей кустистых, вдруг дёрнулся. — Что такое? — Толик встревожился, Сашкины шутки про медведя были хороши, да кто его знает, раз малина поспела, мохнатый мог и бродить поблизости. Но тут же по звуку омега сам понял, что произошло. Машина порыкивала двигателем и слегка подергивалась, пока рыхлая земля с чавканьем вылетала из-под колес, не давая автомобилю двинуться с места и только погружая его все ниже в мягкую почву. — Застряли? — Пока ещё не совсем! — напряжённо ответил альфа, попеременно включая то заднюю, то первую передачу, пытаясь выпрыгнуть из топкого места. Машина подергивалась, порыкивала, колеса впустую месили грязь. — Вот теперь точно застряли, — голос доктора прозвучал виновато. С самой первой встречи с Григорием Петровичем Толик мечтал о свидании, которое включало бы в себя любование рассветом, употребление медовых пряников, плетение венков на лугу и вечерний променад по площади райцентра с заходом в кино, где можно было бы целоваться в темноте, пахнущей рассохшейся кожей кресел с деревянными подлокотниками. В сторону совместного вытаскивания машины из грязной жижи омега не думал и уж тем более не фантазировал, вот только снова и снова нажимая на педаль газа «нежненько, чтобы не пережечь сцепление», омега был счастлив даже больше, чем мог себе представить. Альфа порыкивал, опираясь на капот машины, напрягал могучие плечи, периодически отбегал к подлеску за пушистыми еловыми ветками и подкладывал их под застрявшие колёса, утрамбовывая их в грязь, а Толик наслаждался каждой минутой и гордился доктором, собой и машинкой, которая, в последний раз чвакнув жижей в разные стороны, выскочила на ровную дорогу. — Наверное, для чая уже поздно, — доктор обтёр лицо рукавом и посмотрел на Толика, зевнувшего украдкой. — Для чая никогда не бывает поздно, — омега не мог просто так расстаться с альфой. — Да и рассветёт уже скоро, к Павлуше наведаемся. Поблагодарить хочу да бумаги ему отдать. Омегу удивляла и грела мысль, что его могли ревновать к Павлуше, доктор альфой был на зависть, по мнению Толика, и уже дома, разливая горячий чай по кружкам, он внимательно слушал гостя, спрятавшего ноги в носках под скамейку на веранде: — А как на берег сошёл, так и не ждал меня уже никто, кроме деда. Участок родительский заброшенным стоял, деду некогда с его экскурсантами, вот я и переехал сюда, бросив город. Не смог прижиться, хоть и старался. Но могу и попробовать снова, работу везде найду, терапевту это несложно. Толик совершенно точно не хотел возвращаться в город, где за летний день каменная кладка прогревалась так, что ночью и дышать было нечем, да семь потов стекало уже по утрам, ещё до обеда, и поэтому он помотал головой: — Воздух тут чище, да и за дедом уже присматривать надо бы. Доктор понял, о чём говорит омега, и пряник в его руках переломился пополам: — Так ты сюда переехать хочешь? Омега смущённо пожал плечами: — Всегда мечтал открыть частный детский сад, в городе конкуренция большая, а тут, я выяснял, ни «Ромашки», ни «Солнышка», один садик и очередь в него на три года вперёд. Квартиру сдам да тут сниму или у деда поживу, он только рад будет. — Дом я почти достроил, — док взял кружку из рук омеги и принялся размешивать сахар, оглядывая маленькую кухоньку. — И полы там с подогревом, и бойлер на сто двадцать. Толик вспомнил Сашкины страдания по горячей воде и другим благам цивилизации и в очередной раз убедился: альфа ему приглянулся правильный. Омега был признателен другу, оставившему записку «Я у Красавы, милуйтесь хоть до рассвета». Делиться своим счастьем сейчас Толику ни с кем не хотелось. Омеге хотелось одному любоваться морщинками на лбу Григория Петровича, вдыхать его запах, высматривать раннюю седину на висках и мечтать прикоснуться ещё раз губами к губам доктора и ладонями к его плечам. — Я думал, ты с дедом живёшь. — У него экскурсанты каждый день да сватовство на уме, — Григорий Петрович оставил кружку в сторону и посмотрел на омегу. — Хочешь, съездим, на дом посмотрим? Толик проводил взглядом чёрный пикап, проехавший мимо дома, понял, что Сашка от скуки не умрёт, и согласно кивнул, зная, что всё равно уснуть сегодня уже не сможет: — Конечно! И к Паше давай заедем, еду отвезём, — омега завернул бутерброды в салфетку и налил в термос чаю. — Когда его выпишешь? — Завтра, — доктор улыбнулся. — Завтра и выпишу. А в выписке укажу, чтобы по лесу больше не шастал и сапогам летать не мешал. Омега хотел было напомнить доктору, что если бы Павлушенька не получил по лбу чужой обувью, то у них и шанса встретиться не возникло бы, но, посмотрев в глаза альфы, передумал. Толик был благодарен Сашке, подкинувшему идею с гаданием, и радовался тому, что всё так быстро завертелось и понеслось, чтобы в итоге, сейчас, голова у омеги слегка кружилась от счастья и от того, как ароматы переспевшей брусники и созревшего кабачка переплетались в салоне автомобиля, вёзшего омегу к дому, выстроенному Григорием Петровичем. За окном мелькали деревья, луга и речки, ранние пташки скользили по небесной глади, на которой не было ни облачка, рука доктора лежала на коленке омеги, и всё складывалось самым наилучшим для Толика образом. И если начало отпуска не предвещало омеге ничего особенного, то его окончание обещало огромные перемены, к которым Толик уже давно был готов, словно всю жизнь только и делал, что ждал, когда машина остановится у двухэтажного дома на каменном фундаменте и можно будет выйти и посмотреть на речку, расположившуюся внизу, и на новенькие мостки, на которых наверняка удобно сидеть, опираясь на плечо альфы, и встречать рассвет. Доктор поднял голову вверх, и омега проследил за его взглядом. На столбе линии электропередач аисты устроили себе гнездо и теперь любопытно вытягивали шеи, рассматривая людей чёрными бусинками глаз. — В этом году впервые за десять лет прилетели. Дед сказал, примета хорошая. После смерти родителей гнездо пустовало, селиться не хотели, а весной смотрю, летают, других отгоняют. Одного высидели, на крыло уже встаёт. Словно поняв слова врача, аистёныш нелепо взмахнул крыльями и пару раз подпрыгнул, пытаясь взлететь, а Толик решил, что хорошая примета лишней не будет. За высоким забором проезжали машины, гудели косилки, дворник шоркал метлой, лаяли разбуженные собаки, а омега смотрел на гладь реки, струящейся внизу, и прислушивался к своим ощущениям. Всё было правильно. Всё было так, как и должно было быть в мечтах Толика. На мостках доктор обнял его со спины и прижался подбородком к макушке, вдыхая запах омеги: — А если к деду заедем? Толик был готов заехать даже к дракону в пещеру с сокровищами и отбить их одной метлой, и поэтому он погладил руки доктора, сцепленные замком на талии: — Меня ждёт полоса препятствий, подготовленная лично Демьяном Борисовичем? Толик не видел, но почувствовал, как Григорий Петрович улыбнулся: — Не бойся, деду в рабство я тебя не отдам. Толик сам себе не мог объяснить, откуда у него чувство, что с этим альфой он будет как за каменной стеной. Сашка нашёл бы двести тысяч причин и сто тысяч объяснений, озвучил бы про истинность и парность, упомянул бы про гормоны и «часики тик-так», а уж про сапожок — вообще святое дело, но ничего из этого не подходило омеге. Разве что «счастливый случай» и «всё будет хорошо». Из машины доктора Толик смотрел на райцентр уже другими глазами, запоминал, где почта и будка сапожника, читал вывески и рекламу стоматологии, считал омег с колясками и светофоры на перекрёстках, а у самого дома Сказителя оробел, несмотря на то, что альфа держал его за руку и ободряюще поглаживал запястье. — Не бойся. Демьян Борисович сидел на ступеньках крыльца и лущил горох, отгоняя наглых ос, покушавшихся на яблоки, стоявшие в корзинке рядом, и при виде внука с омегой, блеснул выцветшими глазами: — Макулатуру привезли обратно? Дак везите в «Сказоправды», я давно им обещал передать всё, что нажито трудами праведными. Григорий Петрович вдруг выпустил ладошку Толика и поясно поклонился деду: — Дед, послушай меня за надобностью, нашёл я омегу по сердцу, пусть не знаем пока, как всё сложится, одари нас своею благостью. Толик удивлённо моргнул, приоткрыв рот и переводя взгляд то на Сказителя, то на доктора, а дед довольно усмехнулся и огладил бородёнку: — А скажи-ка, омега мне пришлый, в дом пойдёшь ты чужого укладу? Все гряды мне полоть будет надобно да таскать удобрения вёдрами. Толик покраснел лицом, ушами и даже шеей, жалея о том, что сейчас Сашки нет рядом, будучи не в силах придумать достойный ответ, чтобы и складно да по душе Сказителю пришлось, и смог только часто закивать головой: — Буду. — Дед, прекращай, — голос Григория Петровича так же неожиданно стал прежним. — Не коня в плуг я выбрал, а омегу, так что от количества перетасканных им вёдер моё решение всё равно не изменится. Над экскурсантами изгаляйся, а Толеньку не трожь! Толик успел заметить лукавую улыбку деда, грозный вид альфы и поторопился добавить: — Я всё буду! Всё могу! — Вот и ладненько. А то я боялся, что того активного выберешь. На котором пахать было б надобно. Гришкин дом-то тебе понравился? Сказитель каким-то неуловимым жестом погладил Толика по голове и снова довольно прищурил глаза, когда омега кивнул: — На аистов я не зря надеялся, вот как знал, что всё у вас сложится. — Дед, ты ещё скажи, что сам сапог направлял, — доктор протянул омеге спелое яблоко из корзинки, отогнав в конец обнаглевшую осу. — Кстати, Гришань, Павлушку-то я пожить к себе пригласил, — Сказитель на внука смотрел вроде и виновато, но хитринку в глазах даже Толик мог разглядеть. — На пару недель. — Вербовать в сказители будешь? — Парень толковый, интерес у него есть, да и помогу ему с работой его, про троих сыновей ведь моё любимое! Выпиши ты парня уже, Гришань! — Завтра и выпишу, — доктор взял из рук старика пакет с припасами и уложил его на заднее сиденье. — Привезу к тебе после дежурства. — Вот и ладненько. Ты езжай, навести болезного, ну а мы пока с Толиком поболтаем немного о надобном. Альфа недоверчиво посмотрел на деда, а потом перевёл взгляд на Толика: — Увезти тебя или останешься? Несмотря на дрожащие коленки, омега храбро кивнул: — Останусь. — Нам часика хватит, наверное, — Сказитель подхватил омегу под локоть, и Толик послушно зашёл в дом, не успев даже помахать альфе на прощание. Усадив омегу за накрытый стол, дед присел рядом и посмотрел прямо в лицо гостя: — Точно внук тебе мой по сердцу? Не будешь скучать по городу? Толик чувствовал, что взгляд Сказителя словно насквозь проходит, вычленяя в омеге всё плохое и хорошее, взвешивая его готовность и настрой, и непроизвольно вырвавшееся у него шло от всей души: — Я не знаю, как всё у нас сложится, только внук мне ваш сильно по сердцу. Ну, а город, мешок этот каменный, я и сам давно бросил бы с радостью. Толик замолчал, впав в шок от сказанного им самим, а Старик вздохнул, словно услышал то, что и так ему давно было известно. — Один такой уже был, вместе поступать поехали, да возвращаться обратно не стал, в городе альфу нашёл, да и там обжился.  — Я верю, что всё у нас получится, — Толик взял руку старика в свои ладони. — Приглядимся друг к другу, присмотримся. И примета у нас есть хорошая. — Возил тебя аистов посмотреть? Я ему ещё весной сказал, чтобы ждал… А чего ему было ждать… В городе на него как на пришлого смотрели, кому альфа деревенский нужен, а здесь как вернулся, так на наших и не смотрел. И тут начал меня про сапог расспрашивать, а как вы приехали, думал, этот ваш шустрый ему понравился. — Сашка? — Толик вспомнил свою недоревность к другу и снова покраснел отчаянно, когда старик кивнул. — К Павлику я заехать сам решил, пока говорили про сапожок этот, Гришаня извертелся весь, всё спрашивал, точно ли, да как, и зачем, — Сказитель улыбнулся. — А как ты утром на двор зашёл, так я и успокоился. Всё у вас ладно будет. Всё всегда случается вовремя. Толик посмотрел на ходики, висящие на стене напротив, и понял, что всё действительно случается вовремя. Тогда, когда совсем об этом не думаешь и даже уже и не мечтаешь. — Пойдём, горох лущить мне поможешь, — старик встал с табуретки. — Посажу в следующем году на две грядки больше. В следующем году Толик собирался посадить картошку, пересадить клубнику и оформить подписку на «Огородника», если всё у них с доктором сложится, а ещё подать документы на открытие частного детского сада «Бубенчик», получить разрешение и приступить к поискам помещения и найму персонала. Впереди омегу ждала куча дел, но среди них непременно найдётся время на то, чтобы посидеть на мостках вместе с Григорием Петровичем, встречая рассвет под недовольное кряканье уток, шорох камыша и отвлекаясь на поцелуи. Доктор вернулся к тому моменту, когда горох уже был пересыпан на чистую простынь и разложен на крыльце, а Толик хрустел яблоком и переписывался с Сашкой, который, судя по сообщениям, за друга был сильно рад, домой не особо торопился и просил купить на рынке черешни пару килограмм. — Я привёз вам гостя. Встречайте, — Григорий Петрович достал сумку из багажника, а Павлуша вылез из машины, оглядел двор и принялся восторгаться.  — Резьба по дереву! Наличники! Конёк! Демьян Борисович! Меня выписали уже сегодня! — Охолонись, — старик отогнал очередную осу. — Небось и выписали, что покоя никому не давал. И учти, гонять буду нещадно, пока все сто тридцать три версии сыновей от зубов отскакивать не будут, даже если в час ночи разбужу! — Давайте сократим до пятидесяти хотя бы? А где я спать буду? — Да на чердаке и будешь, это Сказителя в красный угол сажают, а ты пока студент без диплома! Вот как покажешь мне книжицу да с отметками отличными… Толик подошёл к доктору и прижался на мгновение лбом к его плечу, вдыхая запах, сливающийся с брусничным ароматом омеги: — И куда мы дальше поедем? — Куда захочешь, — доктор уже привычным жестом взял омегу за руку. — Сапожок искать? Руины фотографировать? — На аистов ещё раз смотреть, — Толик сжал руку альфы. — Хорошая же примета. — Надо заехать и отливы на баню заказать. И насос забрать. — И машину помыть, — Толик посмотрел на испачканные в грязи колёса. — Намоем. Это дедова машина, моя в гараже стоит. Омега ещё раз осмотрел и гараж, и баню, и беседку, и парник, и всё увиденное наполняло его радостью, ожиданием и предвкушением. Омега чуть не рассмеялся вслух, когда мысленно сравнил альфу с аистом, мастерящим гнездо. Во всём чувствовалась умелая рука и добротность, словно Толика тут ждали и готовились к его приезду. Уже вечером, после того, как Григорий Петрович высадил омегу у дома, обнял на прощание и поцеловал в макушку, прежде чем уехать, Толик спустился к дедовым стареньким, скрипучим мосткам, закатал штаны и опустил ноги в воду, глядя на небо, по которому сновали стрижи и ласточки. Этот день ему хотелось продлить подольше, но предыдущая бессонная ночь и насыщенный переживаниями день давали о себе знать. Омега зевнул в ладошку и обернулся, почувствовав, как затряслись мостки под чужими шагами: — Я так понимаю, что отныне мне любоваться на твоё блаженное лицо и слушать дифирамбы эскулапу? — Саня закатал джинсы и присел рядом, упершись боком о скамейку и подставляя лицо вечерним солнечным лучам. — Павлушу выписали? Отлично, сдадим ему тарелки, ложки, макулатуру, и я домой! Толик уложил голову на плечо друга и поболтал в воде ногами: — Я сейчас очень счастлив.  — Да я не сомневаюсь, — Сашка сорвал кувшинку и принялся обрывать жёлтые, пахнущие тиной лепестки. — Вы сапожок найдите и поставьте дома на видное место как гарант прочности отношений. Толик понял, что Сашка «не в духе», и толкнул омегу локтем: — Как ваша поездка? — Отлично! — в Сашкином голосе ни малейшего оттенка «отлично» омега не услышал. — Осчастливили всех! И пекаря, и знахаря, и конюха… и даже бочара! — И чего ты тогда такой недовольный? — Толику казалось, что вместе с ним весь мир должен радоваться и испытывать такое же чувство эйфории, как и сам омега. — Чего-чего… — Саня выбросил остатки кувшинки в воду. — Допринюхивался! Ты накаркал! И не засиживайся, а то комары сожрут, и останется твой доктор без своей ягодки-бруснички! Черешню купил? — Забыл, — Толик покаянно опустил голову. — Поел я черешенки! — Сашка сошёл с мостков и, что-то недовольно ворча, скрылся за кустами орешника, а Толик снова посмотрел на небо, вспоминая, как аистёныш у дома доктора выписывал круги среди облаков, неловко кренясь и заваливаясь иногда на бок, а рядом летали его родители, отчаянно и в то же время гордо щелкая сильными клювами. Толик верил, что гнездо больше не будет пустовать. Ни следующей весной, ни последующей, да и вообще больше никогда. Хорошая примета на то и хорошая, чтобы сбываться. Всё у них будет хорошо. И у аистов, и у Толика.