ice butterflies

      Чонгук завёл ладони парня за голову, вжимая в мягкий матрас кровати и нависая сверху, затем вновь припал к пухлым, зацелованным губам. Одежда уже давно была выброшена куда-то на пол, два голых тела были прижаты друг к другу на светлых простынях кровати. Тело блондина под Чоном казалось таким хрупким, словно маленькая бабочка, и Чонгук готов был его просто боготворить, лелеять, покрывать это тело поцелуями и оставлять свои метки, чтобы никто даже и не думал позариться на него. Этот парень принадлежал только ему, и всё равно на то, что скажет весь окружающий мир. Чонгуку не страшно было кричать о своей ориентации, не страшно было быть загнанным в угол собственными страхами, вперемешку с общественным осуждением. Плевать он хотел на все эти моральные устои.       Чонгук выцеловывал тонкую шею, вылизывал ее, оставляя красные пятна, которые позже превратились бы в багровые засосы; Чимин извивался под ним, подобно змее, издавая тихие и рваные стоны. Чон медленно спускался с шеи на ключицы, оставляя мокрые поцелуи, а после добрался и до груди, проводя языком по розовому ореолу соска, обхватывая губами маленькую пуговку. Чимин выгибался в пояснице, звонко выстанывая от действий младшего и ладонями зарываясь в его тёмные волосы. У Чонгука было жгучее ощущение внутри, узел желания внизу живота; и казалось, что все эти стоны — лучший трек, который он готов был слушать до самой своей смерти, поставив на повтор. Какая IU, когда стоны Чимина были настолько сладки, что боишься умереть от подскочившего сахара в крови.       Чонгук вдалбливал податливое тело в матрас, сжимая ладони на той же тонкой шее, раскрасневшейся от ладоней и губ младшего. Чимин громко стонал под ним, тяжело дыша и закатывая глаза от неописуемого удовольствия, которое приносил ему Чонгук. Он принимал член в себя на всю длину, складываясь чуть ли не пополам из-за своих ног, закинутых на плечи Чонгука. Ладони лежали поверх рук Чона, он крепко сжимал их и стонал громче, стоило Чонгуку уткнуться в простату, выбивая из Чимина слезы и слишком громкие стоны, от которых Пак срывал голос.       — Чонгук~а       Чонгук резко принял сидячее положение на кровати, шокировано смотря перед собой. Его охватил немой шок, а по всему телу будто пробило током. Странное ощущение, при котором парень не мог и пошевелиться. Кажется, это называется онемением?       Чонгук тяжело дышал, смотря перед собой около пяти минут, пытаясь просто переварить то, что сейчас произошло; его тело обливалось холодным потом. Ему приснилась… порнуха… с Чимином. Ему, конечно, и до этого снились сны с Чимином, но… такого содержания — впервые. Чонгук не знал, о чём и думать.       Чем это всё было вызвано? Отказом старшего от свидания? Отказом от простого общения? Да, именно это, потому что как раз после этих слов у Чонгука наконец появилась мысль, что им никогда не стать чем-то большим друг для друга. Чонгуку хотелось общаться, хотелось приближаться к Чимину, быть для него кем-то дорогим; кем-то, кто будет обнимать и целовать, защищать от всего окружающего мира и его насмешек. Чонгук хотел быть рядом всегда, нужно или нет — неважно. Просто хотелось слиться жизнями с Паком и прожить одну на двоих.       Сердце бешено колотилось, готовясь вот-вот выпрыгнуть из груди и убежать куда-нибудь, лишь бы не находиться в теле этого подростка с такой фантазией. А Чонгуку на секунду захотелось вновь заснуть, чтобы сон продолжился, и он хотя бы в своих мечтаниях насладился такой близостью со своим любимым. Последние слова Чимина остались в голове, повторялись, будто Чонгук находился в пустой голой комнате. Словно эхом; и Чон на секунду подумал, что мог бы и сойти с ума. Но с голосом Чимина в голове — только в радость.       Чонгук упал спиной обратно на кровать и тяжело вздохнул, смотря в потолок. Вот же сумасшествие. Бывает же такое… Чонгук хотел подумать о том, что теперь просто не смог бы смотреть нормально на Чимина, потому что, пускай и во сне, но он видел совершенно другого Пака, без его обыденной тренировочной формы, с румянцем на лице и замутненным взглядом. Быть может, такого Чимина и не существовало, ведь во сне может произойти все что угодно.       Осознание пришло спустя минут десять, когда сердце наконец успокоилось, а мысли более или менее пришли в порядок. Чонгук говорил себе, что просто не стоило придавать всему этому такое огромное значение, потому что с каждым такое бывало. Ну вот какому здоровому парню не снилась порнуха? Да, пускай и гейская, но ведь каждый довольствовался тем, что больше нравится, верно?       — Возможно, если бы я не торопился, а просто еще бы немного подождал, он бы согласился, — мысли в слух, а от этих слов слишком больно становилось. В мыслях они звучали куда более безобидно, но стоило им обрести звук в настоящем мире — как будто лезвием прошлись по сердцу, заставляя Чона обиженно поджать губы и всхлипнуть, — болван, он же тебе сказал, что у него есть девушка.       По комнате разнеслись тихие всхлипы, и Чон перевернулся на живот, лицом зажимаясь в подушку, чтобы никто его не услышал. Отец его с малолетства учил, что плакать — очень плохо. Он не для того родился мужчиной, чтобы реветь как самая настоящая девчонка; он принадлежал к сильному полу, у которого слезы были под запретом.       Казалось бы, отца ведь здесь не было: можно вдоволь нареветься, выплакать все свои переживания и никто и слова не сказал бы. Мама у него была понимающая женщина, которая всегда говорила, что слезы — это нормально, и их не нужно держать в себе. Но услышь его отчим, и косых взглядов с его стороны было бы не избежать.       Нужно быть честными, отношения с этой семьей у Чонгука были напряженные; и это нормально, на самом деле. Чонгук никогда с ними не жил; можно сказать, что все эти люди — чужие для него, а он тут просто лишний рот. С того самого момента, как Чон уехал с отцом в Сеул, прошло уже больше десяти лет, а маму он за все это время видел только пару раз, пока они разговаривали по видео-связи. Чонхен и Сумин были лишь людьми с нескольких фотографий, которые отсылала ему та же мама, а ее муж — вообще неизвестная для Чонгука личность. Временами Чон даже жалел, что повелся на это «с мамой жить намного лучше» и бросил своего отца совершенно одного в столице. Появлялась мысль просто всё бросить и уехать обратно. Его здесь, на самом деле, совершенно ничего не держало. Семья? Как бы это ни было горько, но Чон прекрасно знал, что обмолвись он о том, что хочет вернуться, отчим быстро соберет ему чемодан и купит билет на первый же поезд в столицу. Школа? Боже, да он и половины своих одноклассников до сих пор по именам не знал. Друзья? Если только Тэхен, но Чонгук действительно не думал, что они были настолько близки, чтобы услышать от Кима: «Я буду скучать по тебе». Любовь? Хах, как иронично, но Чонгука этот фактор наоборот заставлял собраться и уехать, потому что мозолить глаза Чимину совсем не хотелось.       Чонгук позволил себе плакать в подушку, содрогаясь всем телом в тихих рыданиях, заглушая себя, крепко обнимая подушку и прижимая ее к своему лицу как только можно плотнее. Ему было так больно просто от одной мысли, что единственный человек, которого он действительно полюбил, — совсем не разделял его чувств, и в силу своей, как бы это смешно ни звучало, половой принадлежности, никогда не разделил бы. Чонгук, как же глупо надеяться, что любой человек, который тебе понравится, будет испытывать к тебе то же самое.       Чимин совсем не был таким. Чимин никогда не проявлял к Чонгуку даже банального интереса. Он всегда смотрел на младшего с каким-то презрением и недовольством, стоило им пересечься взглядами в кафе. Чимин всегда был с ним груб, показывая свое недовольство и нежелание вообще хоть как-то контактировать. Даже на тренировках младшей группы Чонгук чувствовал какой-то негатив в свою сторону. Неприятный взгляд блондина в свою сторону, недовольные фырканья и рассказ для родителей такой, будто это касалось всех, кроме Чонгука.       Чонгук будто специально загонялся в какую-то зону страха и отчаяния, продолжая загружать себя ужасными мыслями. Сердце вновь начинало быстро стучать, заглушая весь окружающий мир, и в ушах слышался только быстрый ритм сердечной мышцы. Это же просто мышца, что она вообще может чувствовать?       — Как же все хуево, — тихо произнёс Чонгук, переворачиваясь на бок и убирая от своего лица подушку. Он уже старался не плакать, а просто всхлипывал, убирая руками мокрые слёзы, — как блять вообще можно было влюбиться в человека, которого ты знать не знаешь.       Чонгук шипел сам на себя, будто ядовитая змея, готовая вот-вот напасть. Хотелось задушить себя собственными руками, чтобы больше не чувствовать этой боли, не быть загнанным животным в окружении этих осуждающих взглядов и гребаного корейского менталитета, где геи — это плохо, грех и вообще за такое в аду гореть положено.       Тяжело выдыхая, Чон кутался в одеяле, почему-то замерзая в теплой комнате, и свернулся в комочек, обнимая свою мокрую подушку. Ночь — самое время для самобичевания и избиения своими же мыслями. Самое время, чтобы обдумать все то, что происходит с тобой в жизни, подумать о том, стоит ли что-то менять или же просто плыть по течению.       Чонгук плыл по течению, но ему так не нравился собственный выбор…       Парень весь день ходил как сонная муха. Все будто из рук валилось, а порой он даже засыпал на ходу, потому что большую половину ночи просто ревел в подушку. Глаза от этого были опухшие и покрасневшие, но на все вопросы по поводу самочувствия он отвечал спокойное: «всю ночь кошмары снились». Знали бы окружающие, что Чонгук называл кошмарами, и явно поменяли бы о нем свое мнение.       Чонгук уже минут пять размазывал остатки растаявшего мороженого по стеклянной вазочке, смотря на эту липкую шоколадную жижу. Тэхен все это время как-то настороженно смотрел на друга, не решаясь спросить, что вообще происходило с ним. Они пришли в кафе около получаса назад, и за все это время Чонгук практически ничего не сказал, хотя обычно просто не затыкался, рассказывая обо всем, что произошло в его жизни за время, пока они не виделись.       Ким тяжело вздохнул и придвинул вазочку ближе к себе, наконец привлекая внимание Чонгука к себе. У Чона глаза были красные, опухшие, да еще и с мешками. Побитый внешний вид.       — Что происходит? — тихо спросил Тэхен, смотря на младшего, который зевнул и отвёл взгляд в сторону, ладонью подпирая щеку, — может, у тебя болит что-то?       Чонгук отрицательно помотал головой и прикрыл глаза, сидя так около минуты, после вновь открыл и взглянул на взволнованное лицо Тэхена.       — Все нормально, хен, — произнес Чонгук, другой рукой почесывая свой затылок, — просто ночка тяжелая, — Чонгук улыбнулся уголками глаз, чтобы отвести от себя какие-либо подозрения, но Тэхена таким не проведешь. Он наклонился ближе к Чонгуку и прищурился.       — А если честно?       — Я говорю честно, — отмахнулся Чон, вновь закрывая глаза, а Тэхен расплылся в довольной улыбке, уже совсем не волнуясь за Чонгука.       — Это все новенькая тренер младшей группы? — предположил Тэхен, смотря на младшего с тем же прищуром, а Чонгук удивленно раскрыл глаза и посмотрел на Кима, кусая губы.       — Причем здесь Чимин? Я… он здесь не причем!       — Чимин? — Тэхен удивленно посмотрел на Чонгука, а тот наконец-то понял, что явно сказал то, что не нужно было, и шокировано взглянул на Тэхена, открыв рот, но так и не зная, что сказать.       — Я… то есть… причем здесь новая тренер младшеньких?       — Подожди, блять, — перебил его Тэхен, выпрямляясь и удивленно смотря на Чонгука, который явно выглядел как мышонок, загнанный в угол, — ты хочешь сказать, что этот короткий пидор — тренер младшей группы по фигурке?       — Что? Нет! — воскликнул Чонгук, подрываясь со стула и смотря на Тэхена, который довольно усмехнулся, смотря на Чонгука, — нет, конечно! Он не…       — Он тренер младших, — самодовольно усмехаясь, произнес Тэхен, смотря на Чонгука снизу вверх. По Тэхену было видно, что он очень рад был узнать об этом, а Чонгук чувствовал, что теперь об этом узнают абсолютно все, хотя Чон должен был молчать об этом, — этот пидор — тренер! О боже, кто его вообще туда пустил? Он же… блять, он же съест этих детей с говном, если они сделают что-то не так, как нужно!       — Это…       — Все слышали? Пак ебаный Чимин — тренер младшей группы по фигурному катанию, — смеясь, очень громко произнес Тэхен, чтобы его слышали абсолютно все, кто сидит в этом кафе, — интересно, чему он учит маленьких детей? Долбиться в жопу?       Чонгук шокированно смотрел на друга, который будто с ума сошел, услышав такую новость. Он вёл себя как маленький обиженный ребенок, который пытался отомстить любым способом. Чон перевёл взгляд от друга, осматривая своих одногруппников, которые глухо смеялись со слов Тэхена, а потом, в самом конце, заметили Чимина, который как-то растерянно, даже обиженно смотрел на Чонгука, всем своим видом говоря, что явно не ожидал такой подставы.       — Я даже и не думал, что этот самовлюбленный пидор на что-то такое способен. А способен ли вообще? Быть может, он слишком хорошо отсасывает своему директору-отцу, чтобы добиться этого рабочего места? — Тэхен все не успокаивался, продолжая говорить все больше и больше всякой невообразимой хуйни, которая только могла прийти к нему в голову. Вся команда хоккеистов его охотно поддерживала, обсуждала это, а Чимин молча встал и ушёл, чувствуя спиной все эти осуждающие взгляды; и хорошо хоть никто не говорил в спину всякие гадости, хотя… между собой они говорили больше дерьма, чем могло бы быть. И Чонгуку ужасно было стыдно за это, и теперь он понимал, что только что потерял самую мизерную возможность хоть как-то сблизиться с Чимином…