ice butterflies

      — Я хочу вам сказать, что сегодняшняя тренировка — последняя, которую я проведу для ваших детей.       Чимин тяжело выдохнул, смотря на родителей. Все, мягко говоря, удивились такому заявлению. Парень, который так сильно нравился каждому, кто здесь присутствовал, поставил их перед фактом, заранее даже не намекая на подобный исход. Кто-то был шокирован, кто-то возмущен, а кто-то своими возгласами пытался «докопаться до правды», стараясь выяснить причину такого поступка. Кто-то же просто просил остаться и не уходить, ведь дети так привыкли к Чимину. Родители его так полюбили, считали, что с ним их дети находились в хороших руках. Хорошее быстро рушится — это факт. Среди всех этих людей только один молчал. Чонгук просто сидел, смотря на Чимина шокированными глазами, в которых читалось лишь непонимание и ужасная вина. Ведь из-за кого, если не из-за Чонгука?       Чонгук понятия не имел, что то, что произошло в кафе вчерашним днем, могло бы приобрести такие огромные масштабы. Ну узнали о работе, и что в этом такого? Это ведь не конец света, верно? Гук даже и не задумывался, что все это могло привести к тому, что Чимин распрощается со своей работой. А вышло всё именно так.       Чимин старался держаться как обычно улыбчивым и милым парнем для родителей своих деток-подопечных. Он призывал всех родителей успокоиться, подняв руки на уровне своей головы. Чонгук видел за всей этой пеленой радостного Чимина грусть и печаль, и он был уверен, что эти эмоции так же были видны остальным. Чимин был тот еще актер, но даже он сейчас не мог врать так искусно, как он делал это на протяжении всех тренировок.       — Пожалуйста, успокойтесь, — вновь начал Чимин, продолжая улыбаться, — это не значит, что тренировки для ваших деток закончатся, нет-нет, — Чимин тихо посмеялся и опустил взгляд на детей, которые столь же удивленно поглядывали на своего любимого тренера, — вас будет тренировать очень-очень хороший тренер; а знаете, откуда мне это известно?       Чимин немного наклонился вперед, поближе к любопытным ребятишкам, что с таким интересом теперь смотрели на него, надеясь побыстрее услышать ответ.       — Я сам у него занимаюсь, — произнес Чимин, широко улыбаясь, — кто знает, может быть, вы вырастете и займете мое место: я ведь не молодею. Представляете, какое у нашего стадиона будущее с такими замечательными фигуристами? — Чимин восхищенно смотрел на детей, а они ему в ответ улыбались; но в их глазах была видна неприкрытая грусть, — не грустите, сегодня наш последний день, поэтому давайте хорошо проведем нашу последнюю тренировку.       Чонгук тяжело вздохнул, смотря на «плоды» своей болтливости, и продолжал корить себя внутри, ругая за неумение следить за своим языком. Он сидел на самом последнем верхнем ряду трибун и тихо наблюдал за Чимином, надеясь пересечься взглядами и просто попытаться понять, что сейчас Чимин чувствовал. Однако когда Чимин бросал на него короткий взгляд, пока дети аккуратно выходили на лед, Чонгук ничего не видел, кроме массы боли и ненависти к нему. И от этого ему волком выть хотелось.       Тренировка шла своим чередом; разве что Чимин позволял детям немного порезвиться, оправдывая это тем, что в последний раз можно было и дать немного воли. Он не держал их строго и даже разрешал в конце покататься в свое удовольствие, после чего дети, которые хорошо держались на коньках, начали быстро нарезать круги, а другие, которым еще было тяжеловато, аккуратно катались недалеко от Чимина, чтобы он в любую секунду мог прийти на помощь своим подопечным.       Чонгук смотрел внимательно, не отрывая взгляд от изящного Чимина, проводящего сейчас время с детьми. Гук не мог сказать, почему он проболтался. Ему не было оправдания, потому что… он просто забылся и сам не понял что сказал. Он осознал смысл своих слов позже, когда увидел удивленный взгляд Тэхена и его ползущие вверх уголки губ. Какой же Тэхен все-таки идиот: кричать о таком на все кафе! Неудивительно, что после ухода Чимина тут же пришел администратор и строго попросил Чонгука и Тэхена выйти. Ему никогда еще не было настолько стыдно, как в тот момент. Тэхен еще пытался что-то кричать, возмущаться, говоря, что этот мужик не имел никакого права их выгонять, ведь они посетители этого заведения, заплатили деньги за свой заказ. А Чонгук все это время молча стоял на крыльце кафе, распутывая наушники и избивая себя мысленно за болтливый язык. Лучше бы он вообще глухонемым был, чтобы не было таких проблем.       Тэхену нельзя было доверять. Нельзя было ничего рассказывать, что должно остаться в тайне, и Чонгук давно уже это понял. Он чуть ли не с самых первых дней знакомства старался говорить Тэхену только то, что «можно» говорить, зная, что боком это не вылилось бы, если кто-то другой узнает. Он не любил рассказывать Тэхену о каких-то своих переживаниях, зная, что его друг не был из тех, кто может выслушать и дать совет. Более того, Чонгук был уверен, что на свои проблемы получил бы лишь глупую усмешку и что-то вроде: «ты что, дурак?»; не более. Тэхен был для него — хороший друг, которого нельзя посвящать в глубины своей души.       Но Чонгук сделал намного хуже. Он не открылся сам, но рассказал чужую тайну, которая, кажется, была очень секретной, и никто не должен был об этом знать. Лучше бы и Чонгук об этом не знал; лучше бы он просто не приходил на тренировки младшей группы и не любовался Чимином, пуская на него слюни как малолетка. Странно, что Гук еще не завел тайный личный дневник со стольким количеством душевных переживаний, которые никому не расскажешь.       Время беспощадно спешило вперед, и вскоре Чимин вывел всех детей со льда и вновь встретился взглядом с группой родителей, смотрящих на него молящими глазами. Они просили его снова передумать и остаться; но что Чимин мог поделать, если это вообще не от него зависело?       Родители не хотели прощаться с Чимином как с тренером своих детей. Дети тоже чуть ли не слезно умоляли, а Чимин, поджав губы, молчал. Молчал и смотрел на всех собравшихся здесь людей и ничего не мог им сказать, потому что не мог выполнить просьбу всех этих людей. И Чонгук был единственный, кто точно так же молчал, зная, что Чимин не согласился бы. Не согласился бы потому, что во всем здесь виноват был не он, а Чонгук. И Чон не знал то, почему Чимин так сразу уходил, но знал лишь то, что это, черт возьми, случилось только из-за его поганого длинного языка.       — Правда, простите, но у меня начинается подготовка к очень важным соревнованиям, я не успеваю, — произнес Чимин, смотря на деток, — Хосок-хен очень хороший, и понравится вам намного больше чем я, поверьте мне, пожалуйста.       Чимин обнимался с детьми, которые чуть ли не висли на нем; некоторые и вовсе начинали плакать. Но Пак лишь успокаивающе гладил по спинке, говоря, что это не был конец света, и они обязательно будут видеться.       — Пообещайте мне, что вы покажете Хосок-хену, какие же вы у меня молодцы, — произнес Чимин, отпуская детей и смотря на них взглядом полным надежды. Он сам готов был расплакаться, но держался, потому что не мог позволить себе таких вольностей здесь, при всех родителях и детях. При этом чертовом Чонгуке.       Чимин улыбался, когда дети в разнобой говорили ему «да», и кивали своими головами в подтверждение собственных слов. Он так был горд за своих малышей, пускай и был с ними не так уж и долго; но они стали для него так дороги. Спустя столько одиноких дней, проведенных в своей съемной маленькой квартирке, эти вечера с детьми стали такими важными для него. Волшебство наяву, которое безжалостно отобрали и пихнули его самого обратно в эту побитую коробку.       Дети не хотели уходить и прощаться, но родители все же понимали, что они не могли стоять тут целую вечность, и нужно было идти. Они хаотично прощались, говорят, что Чимин был действительно знаток своего дела, и желали ему успехов и побед в предстоящих соревнованиях. Они не злились на него, он не был виноват; просто так его вынудили поступить сложившиеся обстоятельства.       Чонгук попросил сестру идти переодеваться, говоря, что скоро придет к ней, и девочка молча согласилась, не думая даже спрашивать, куда собирался брат. Она и так была расстроена из-за того, что сегодня произошло, и грузить себя еще чем-то не собиралась. А Чону просто хотелось извиниться и по возможности узнать, почему для Чимина так важно было, чтобы никто об этом не узнал. Все-таки, если бы не Чонгук, то кто-нибудь другой об этом бы узнал и всем растрепал, верно?       Чон догнал Чимина в пустом коридоре и подбежал к нему. В голове не было ни одной мысли, и он просто схватил старшего за руку, останавливая его и привлекая к себе внимание.       — Чимин-хен, прости, — начал Чонгук, не отпуская руки Чимина, — я… я не хотел никому рассказывать, честно говорю. Это получилось совсем не специально, я забылся и ляпнул не подумав.       Чонгук оправдывался, смотря прямо в глаза Чимина, в которых плескалась неподдельная ярость, злость и ненависть по отношению к одному лишь человеку в этой вселенной — Чонгуку. Чимину хотелось разорвать его прямо сейчас на клочья, чтобы больше не было таких «случайно» и «забылся».       Чимин держался, сжимая обе ладони в кулаки. Ему было неприятно, что Чонгук находился сейчас рядом, что он говорил именно ему и держал его за руку. Чимину просто не нравилось то, что они с Чонгуком жили на одной планете.       — Я… я знаю, что Тэхен тот еще болван, и вы с ним очень плохо ладите, но тебе не нужно покидать работу только из-за того, что он теперь…       Чимин со всей силы ударил Чонгука по лицу кулаком, от чего младший тут же отпустил руку Пака и схватился за свой нос, склоняясь вперед от резкой боли. Чимина переполняла злость, он смотрел на Чонгука и встряхивал свою ладонь после совершенного удара.       — Ты такой мудак… — прошипел Чимин, смотря на Чонгука сверху вниз, — как ты вообще можешь сейчас мне что-то говорить?       Чонгук осел на корточки, все так же держась за разбитый нос. Такой Чимин действительно его пугал, и хотелось превратиться в маленькую мышку, которая без проблем скрылась бы за любым выступом. Но Чонгук — это человек, причем весьма не маленький, и сейчас все внимание Чимина (как он и хотел) было приковано только к нему. Лучше бы он не мечтал об этом…       — Хен…       — Заткнись, блять, — зло прошипел Чимин наклоняясь к Чонгуку, — для тебя все «просто». Для тебя рассказать чужую тайну — раз плюнуть. Но ты даже и не задумался, что эта тайна слишком секретная, раз я подошел к тебе и попросил молчать об этом, — Чимин выпрямился и расставил руки в бока, — я надеялся, что ты не такой, как все в вашей чертовой команде, надеялся, что возможно ты хоть немного лучше, чем они, — Чимин поджал губы и отвернулся к стенке, чтобы не смотреть на Чонгука, который как-то потерянно смотрел на него снизу вверх, утирая кровь, которая продолжала идти обильно из носа, — а ты оказался такой же гнилой тварью как и все они. Ты просто ждал момента, чтобы опустить меня так же, как и Тэхен. Неудивительно, что вы лучшие подружки.       — Я… я правда не хотел…       — Да заткнись ты уже! Хватит отговариваться, будто ты действительно хотел помочь мне, будто ты действительно хотел молчать об этом, потому что я знаю, что это не так, — Чимин уперся лбом в стенку, тяжело выдыхая и закрывая лицо ладонью, — Тэхен ведь давно знает об этом, верно? Вы давно уже планировали опустить меня перед всеми своими друзьями, а потом доложить моему отцу о том, что я подрабатываю здесь вместо Хоби-хена, да? Умные вы, однако, я ведь даже и не ожидал такой подставы.       Чонгук медленно встал с корточек и подошёл к Чимину, аккуратно кладя чистую руку тому на плечо. Он ждал, что сейчас Чимин отдернет плечо или повернется и ударит еще сильнее, чтобы Гук уж точно понял. Но Чимин все продолжал просто стоять, уткнувшись носом в свою ладонь, тяжело дыша; он просто продолжал молчать на протяжении минут пяти.       — Хен, у меня даже и в мыслях такого нет. Зачем мне это? Я ведь говорил, что ты мне нравишься, я не желаю зла тебе, — тихо произнёс Чонгук, аккуратно проводя по плечу в успокаивающем движении, пытаясь показать, что он сейчас не врал, а говорил правду, — я понятия не имею, кто твой отец, чтобы ходить и что-то рассказывать ему. Кому какая разница, кем ты работаешь? Разве не главное, чтобы тебе нравилось?       — Да, это самое главное, — произнёс Чимин, отдернув плечо и повернувшись лицом к Чонгуку, — но не когда ты работаешь тайком в стадионе, директором которого является родной отец, — будто выплюнул Чимин, немного прищурившись, — и если не ты, то твой дружок-трепло знал об этом, и, значит, доложил именно он. В общем, это в его стиле, он не такой одуванчик, как ты думаешь, — Чимин шмыгнул носом, быстро моргая и уходя вперед, обходя Чонгука, который продолжал стоять слишком близко к Чимину, — как и ты, в общем-то. Такое же блядское трепло, как и Тэхен, вас блять слишком много развелось.       — Хен, просто поверь мне…       — Я не хочу знать тебя, Чонгук. Мне всегда было плевать на тебя, но после твоего поступка даже и не думай, что я как-то повернусь к тебе и начну хотя бы просто общаться, — произнес Чимин, недовольно кривя губы. Он вновь остановился, продолжая стоять спиной к Чону, — не приближайся ко мне. Никогда, понял? Такие, как ты, ненавистны мне, и я не хочу видеть тебя вообще. Только попробуй еще раз появиться на моей тренировке.       Чонгук молча смотрел на то, как Чимин уходил, даже не повернувшись хоть на секунду в сторону младшего. Чон понимал, что во всем была его вина, ничья больше. Он так серьезно проебался и, ему казалось, он уже точно ничего не смог бы сделать. Всю любовь к Чимину можно было перечеркнуть большим и жирным крестом, потому что любви на таких проебах не построишь.       Чон был в отчаянии. Он действительно не знал, что ему делать. Он боялся, что теперь Чимин и вправду люто возненавидит его, так же, как и Тэхена, и теперь они не смогли бы стать даже просто «хорошими знакомыми». Чонгук больше не смог бы наблюдать за милой улыбкой Чимина и его глазками, которые, кажется, совсем пропадали, когда Чимин смеялся.       Шумно выдохнув, Гук вновь провёл тыльной стороной ладони под носом, собирая теплую кровь и морщась от неприятной боли. Нужно было пойти в медпункт как можно быстрее, пока сестренка не увидела его в таком состоянии. Сумин испугалась бы, Чонгук точно это знал, а оттого, не раздумывая, пошёл к Сокджину, чтобы тот помог ему и привел в более менее нормальный вид.       Кто бы его мысли о Чимине привел в порядок…