ice butterflies

      Чонгук быстро накинул поверх футболки легкую кофту и, не говоря никому ни слова, пошёл в прихожую и надел там кроссовки. На часах было уже чуть больше девяти часов вечера, и обычно в это время их семья уже сидела дома; никто никуда не шёл. Нет, никто не запрещал, но это так было принято. Чонгук привык, что в Сеуле отец за ним особо не следил, и он мог спокойно уходить ночью на улицу и гулять в одиночестве, слушая любимую музыку и размышляя на важные для него темы. Когда он попытался сделать так здесь, в Пусане, мать встревоженно на него посмотрела и спросила: «У тебя проблемы, сынок?» Проблем не было, но после этого Чонгук старался не волновать свою мать и не ходить так поздно никуда, предпочитая оставаться в своей комнате.        Сейчас прогулка нужна была ему как спасательная шлюпка на тонущем корабле.       Женщина вышла в прихожую, встревоженно смотря на своего младшего сына. На ней был как обычно простой нежно-розовый халат, расписанный блеклыми цветками, а выкрашенные в блонд волосы были собраны в высокий, небрежный пучок. Она вышла из кухни, услышав шум в прихожей, который для этого дома в такое время совсем не был привычен. Подлетев к сыну, она сложила аккуратные ладошки на своей груди, смотря на высокого парня, что был выше нее на головы две, как минимум.       — Чонгукки, что случилось? Куда ты собрался? — встревоженно спросила женщина, повысив голос. Чонгук прекрасно знал, что она говорила так громко специально. Он знал, что это было не для того, чтобы он лучше услышал, а для того, чтобы услышала вся семья, чтобы все пришли поглазеть и, если что, отчим обязательно принял бы сторону матери, если произошёл бы какой-то спор. Гуку в этом доме не на кого было надеяться: если у него начинались какие-то перепалки с матерью, абсолютно все были на её стороне, неважно права она была или нет. Чонхен, конечно, мог и не быть на ее стороне, но просто для того, чтобы не ругаться, никогда не вставлял свое слово.       Чонгук молчал, даже не собираясь ничего отвечать. Он понимал, что это было неправильно. Все-таки это была его мать, и ей положено было знать, куда собрался ее родной сын. Но сейчас, именно сейчас, Чонгуку хотелось наплевать на все моральные принципы, которые в него вдалбливали с самого детства. Сейчас ему хотелось впервые проигнорировать; просто сделать так, как хотел именно он, а не кто-то другой. Сейчас ему было все равно, что своим поведением он расстраивал женщину, которая ему жизнь подарила и прочие эти словечки, которыми пичкали детей вкупе со словами «ах ты, неблагодарный». Чонгуку просто хотелось тишины, свежего ночного воздуха и любимую музыку в капельках-наушниках.       — Чонгукки, что происходит? Почему ты ничего мне не говоришь? — женщина схватила сына за рукав кофты, но тот тут же отдёрнул руку и сел, чтобы зашнуровать обувь. Мать, удивленная таким поведением, закатила слишком драматичную сцену, повышая голос на тон, начиная чуть ли не писклявить, — Чонгук! Немедленно объясни мне, что происходит! Уже поздно, сейчас не время идти на улицу, тебе завтра на учебу! У тебя конец учебного года, имей совесть!       — Завтра выходной, — сухо отозвался Чонгук, заканчивая со шнурками, и поднялся, вновь становясь выше своей матери и отчима, который только вышел из гостиной. Вот именно для этого она и говорила всегда так громко, чтобы привлечь «лишнее» внимание. Она прекрасно знала, что ее муж совсем не любил Чонгука, и иногда казалось, что она этим очень даже хорошо пользовалась. Мужчина недовольно посмотрел на мальчишку, сложив свои мясистые руки на уровне груди. Он всегда был чем-то недоволен, как и сейчас, и Гук уже к этому привык, поэтому смотрел с тем же безразличием, каким глядел на родную мать.       — Потрудись объяснить, что ты вытворяешь, — спокойно произнёс мужчина, не отводя взгляд от Чонгука. Гук смотрел на него и краем глаза замечал, что мама уже начала плакать, и где-то глубоко в душе он осознал, что, наверное, перестарался, поэтому быстро стал привычно мягким, — опять доводишь мать до слез, мерзавец.       — Я просто хочу немного прогуляться, — тихо произнес Чонгук, опустив взгляд как нашкодивший котенок, — хочу побыть один, так что не волнуйтесь за меня, — Гук тяжело вздохнул и поднял взгляд на родителей, в то же время нажав на ручку двери, открыв ее и быстро выскользнув за пределы дома, — не ждите меня и ложитесь спать, — добавил быстро Чон и закрыл за собой дверь, быстро убегая подальше от дома, если вдруг отчим захотел бы продолжить разговор.       Чонгуку было шесть, когда его родители сильно поругались, и мать собрала вещи отца в чемодан, крича что-то типа: «выметайся из этого дома», «женись на своей работе» и прочие неприятные фразы, которые раскололи их семью. Сколько Чонгук помнил, отец всегда работал не покладая рук. Когда еще Гук и Хен были маленькими, они редко видели отца, иногда только поздними вечерами, когда он уставший приходил домой, целовал сыновей в лобики и отправлял в кроватки. Тогда они оба еще ходили в садик, а когда Хенни пошел в школу, отец и вовсе уехал в Сеул, приезжая на пару дней в месяц.       Через пару дней после дня рождения Чонгука, когда отец вновь собирался уехать в Сеул на долгое время, мать просто не выдержала и сказала, что больше не будет ждать его. Она не хотела такой жизни ни для себя, ни для своих мальчиков. Тогда еще совсем несмышленый Чонгук не понимал, что происходит, и когда ему сказали: «Чонгук~а, ты поедешь с папой жить в Сеул», он был несказанно рад. Ведь что могло быть лучше для мальчика, который очень сильно любил своего отца, как не жить с ним под одной крышей, вместо того чтобы существовать от праздника к празднику, чтобы просто увидеться.       Чонгук не совсем понимал в том возрасте слово «развод», и ему казалось, что когда у папы будут выходные, они обязательно поедут в гости к маме и Чонхенни в Пусан, но этого не происходило. Маму заменила няня, а отец все так же пропадал на работе, приходя только поздними вечерами. Вот только вместо «спокойной ночи» Чонгук все чаще начал слышать «прости», и только спустя много лет Гук начал понимать, за что так извинялся его отец до сих пор. За то, что посвятил свою жизнь не семье, а работе; за то, что лишил младшего сына материнской любви, да и отцовской тоже.       Чонгук не общался с матерью практически совсем; они лишь иногда созванивались с ней по праздникам, чтобы поздравить друг друга. И вот не тянуло Чонгука к ней, как бы странно это ни звучало. Ему не хотелось ощутить этой женской, материнской любви, не хотелось приехать и обнять ее. Да, была тоска по родному человеку, но не более. Возможно, по старшему брату он скучал даже больше, чем по родной матери. Уже будучи постарше, когда Гуку было лет двенадцать и папа купил ему классный новороченный телефон, он узнал номер братика, и с тех пор они частенько поддерживали связь, поэтому Чонхен был для него действительно родной брат, а не просто парень, делящий с ним родителей.       Возможно, именно из-за того, что в его жизни женщина никогда не принимала важного значения, у него никогда и не было к ним тяги. Он никогда не пытался дергать девочек за косички в младших классах, потому что отец говорил, что девочек обижать нельзя. Он краснел и смущался, когда девочки дарили ему шоколад на день Святого Валентина; вот только не от самого подарка, а просто от того, что кто-то проявлял к нему даже мизерный интерес. Он никогда не пытался подкатить к самой красивой девочке в классе, от которой были без ума все мальчишки. Гук просто никогда не чувствовал любви к девушкам, но постоянно полагал, что просто не нашел ту самую.       Пока в его жизни не появился «тот самый». Чонгуку было четырнадцать, и он учился во втором классе средней школы, когда к ним в школу перевелся новый парень. Он был слишком красив на фоне других парней в школе: не особо высокого роста, с удивительными чертами лица. Они не были знакомы лично, но Чонгук проводил много времени после занятий на футбольном поле, смотря как тот парень играл со своими друзьями. Чон не сразу понял, почему он так поступал. Он никогда не думал, что ему могут нравиться парни, и первое время считал, что просто хотел равняться на этого старшеклассника; вот только внизу живота все скручивало, стоило тому просто повернуть взгляд в сторону влюбленного, юного Чонгука. Тогда Чонгук, кажется, впервые начал краснеть от своих влюбленных чувств, особенно когда кидал красивую валентинку в ящик с «тайными валентинками». Он до сих пор помнил, как подсматривал за тем парнем, когда тот открыл открытку и мило улыбнулся, подумав, что этот подарок был от какой-нибудь милой девочки, а не от скромного маленького Чонгука.       Была у того парня какая-то схожесть с Чимином, притягивавшая Чонгука, которая заставляла с каждым днем влюбляться все больше и больше, несмотря на прямые отказы и отверженные чувства. Чонгук знал, что в жизни главное — упертость, и он мог добиться всего того, чего ему хотелось.       Дойдя до аллеи, освещенной красивыми фонарями, Чонгук сел на скамейку и тяжело выдохнул, вытаскивая один наушник из уха, а после и вовсе отключая музыку в телефоне. Когда ему было грустно, он всегда включал классику, нагоняя на себя еще более печальное и подавленное настроение. В плейлисте телефона были сохранены несколько записей концертов Вивальди: специально для таких прогулок; и сейчас, после столь прекрасной музыки, гробовая тишина улицы шла просто вразрез. Чонгук вдохнул свежий ночной воздух полной грудью, будто все это время шел в вакууме своих мыслей и не мог этого сделать.       Перед глазами стоял образ Чимина, порхающего по льду подобно бабочке. Чонгук им восхищался. Восхищался, как эстетически, так и просто, как человеком; хотя, казалось бы, знал ли он настоящего Чимина? Знал ли, какой Чимин был на самом деле? Нет, но вся эта скрытность, загадочность и холод притягивали Гука еще сильнее. Ему хотелось обнять Чимина, прижать к своей груди и позволить быть «настоящим». Позволить быть хрупким, рассыпающимся от любого ветерка. Чон готов был защитить Чимина собой, лишь бы он скинул все эти маски и открылся. Пускай не всему миру, но хотя бы самому Чонгуку.       Чонгуку нужно было что-то делать. Он хотел бороться за свое счастье, хотел доказать, что он и Чимин — это лучшее, что только можно было придумать. Он хотел доказать и самостоятельно убедиться в том, что если бы в мире существовали истинные, то на его запястье точно было бы выведено «Пак Чимин». Невозможно так влюбиться в человека, который в итоге мог остаться «не твоим».       Вытянув ноги, Чонгук положил руки на спинку лавочки, запрокидывая голову назад и смотря на красивое ночное небо. Звездная россыпь была так прекрасна, и Гук готов был стать астрономом, чтобы рассказать Чимину про каждую звездочку на небе, найти никому неизвестную и назвать ее громким именем «Чимин». Влюблен по уши…       Он… нет, он не стал бы надоедать Чимину. Он даже согласен был прекратить ходить на его тренировки, но он не мог жить без Чимина. Не мог без него и дня: не увидел бы его и задохнулся бы в душных стенах стадиона, теряя смысл в этой жизни. У него не получилось подобраться к Чимину в лоб, не получилось сказать о своих чувствах и пригласить на свидание; но у него все еще был неиспользован обходной вариант, пускай и длинный, но всё ещё непроверенный.       Чонгук медленно провернул замок в замочной скважине и толкнул дверь от себя, когда часы показывали уже третий час ночи. В прихожей царила настолько кромешная темнота, что даже очертаний не было видно: хоть глаз себе выколи. В доме было непозволительно тихо, из-за чего было слышно любой шорох, и Чон просто не мог зайти «бесшумно». Аккуратно закрыв за собой дверь и тяжело выдохнув, Гук стянул с себя кроссовки, ногами наступая на пятки, а после подкрался к лестнице; но дорогу ему перегородил Чонхен, которого Гук и в темноте отличил бы от кого-либо другого. Старший брат был самый высокий в этом доме, даже выше Чонгука на добрые полголовы, а отчима так и вообще на полторы. Чонгук чувствовал, что Чонхен стоял здесь не просто так. Чувствовал, что он ждал, не ложился спать, все это время смотря на часы и размышляя, когда же его братец вернется и не натворит ли он каких-либо глупостей. Как жаль, что все «глупости» уже произошли еще до наступления ночи.       — Почему так долго? — спокойно спросил Хен, совсем не собираясь стоять тут и шептаться, что немного удивило Гука, ведь все уже давным давно спали и от лишнего шума могли бы проснуться. Это ему совсем было не на руку.       — Я… просто гулял, — тихо прошептал младший, подняв голову и посмотрев на лицо брата. Гук стоял к нему слишком близко, чувствовал горячее, ровное дыхание старшего, и, кажется, даже хмурый взгляд ощущался каждым сантиметром его тела. Чонгуку вновь хотелось сделаться маленьким.       — Так долго? — Чонхен сказал все в том же тоне: ни громче, ни тише; и затем опустил тяжелую ладонь младшему на плечо, — ничего не хочешь мне рассказать? — тон старшего сменился с холодного на более ласковый, так и намекая, что Чонгук мог спокойно ему довериться. Чонхен помог и поддержал бы; пускай не физически, так морально: сказал бы, что все получится и не нужно было расстраиваться. Он не отвернулся бы, если Чонгук позволил себе довериться ему о своих тайнах.       — Это очень долгая история: не факт, что ты ее поймешь и примешь, — тихо произнес Гук, поджимая губы и опуская взгляд в пол. Он не сомневался в брате, но в себе… Чонгук всегда сомневался именно в себе, пускай и старался показаться самоуверенным, что никогда не было правдой. Испуганный, стеснительный мальчик — вот кем остался Чонгук, пускай и цифра в паспорте уже была не маленькая.       — Малой… я приму тебя любым, будь в этом уверен, — произнёс хен, и Чонгук пускай и не видел, но прекрасно знал, что старший улыбался своей обворожительной широкой улыбкой после он хлопнул младшего брата по плечу, следом хватая за руку и тихо ведя за собой к лестнице.       Чонгук споткнулся об первую ступеньку, хватаясь свободной рукой за перила и недовольно шипя от ноющей боли в области пальцев на ноге. Единственное, что его останавливало, чтобы громко не сматериться, — это спящий дом: любой лишний шум мог разбудить либо мать, либо отчима. И неизвестно, что из этого было хуже.       Чонхен затолкнул младшего в свою комнату и тихо закрыл за ними дверь, проворачивая замок два раза. Хен был единственный из детей, у кого в комнате был дверной замок; ведь он был уже взрослый и имел на это право, как сказала мать, когда Чонгук попросил установить себе дверной замок в комнате через пару недель проживания в этом доме. Она была хорошая женщина, бесспорно, но слишком сильно давила своей слежкой, пускай и неспециально, а чисто из-за того, что она являлась матерью и должна была знать обо всем, что происходило в жизни ее дитя. Вот только Чонгук не был привыкшим к такому, и ему тошно стало от этой чрезмерной заботы; но сказать об этом не хотелось, потому что она могла бы обидеться — это уж точно.       — Ну давай, рассказывай, — сказал Чонхен, включив яркую настольную лампу и направив ее свет немного в сторону Чонгука. Опустившись на колени, он начал что-то искать в нижнем ящике большого шкафа.       Чонгук мялся, не зная с чего начать. Нужно было много чего сказать, а что сказать первым — совсем непонятно. Сев на кровать брата, Гук поджал к себе ноги, в итоге садясь по-турецки. Он продолжал молчать вплоть до того момента, пока Хен не достал из ящика пару бутылок соджу. Бутылки брякнули друг об дружку, из-за чего старший недовольно прошипел и поставил их на прикроватную тумбу, следом сев на край своей кровати и выжидающе уставившись на брата.       — Я жду.       Гук тяжело вздохнул и потянулся за одной из бутылок, прокручивая крышку и срывая ее с креплений, откручивая дальше и совсем снимая. Положив крышку на тумбочку, Чон сделал пару глотков, обжигающих горло. Сам он весь скривился, зажмурил глаза, морщась, но от горлышка не оторвался, делая третий большой глоток и после отстраняясь от бутылки. Это было для храбрости, и хен ничего не сказал, понимая, что разговор предстоял очень серьезный и важный.       — Прими меня, прошу тебя, — начал Чонгук, кусая губы и держа бутылку за узкую часть обоими руками, — никто об этом не знает, хен. Почти никто, — Чонгук опустил голову и протяжно посмотрел на свои ладони, собираясь с мыслями; и так сидел он минут пять, после чего все-таки вздохнул и продолжил свой «разговор», — мне не нравятся девушки, — выпалил Чонгук, так и не поднимая взгляд на брата.       Этого и не нужно было. Чонхену не нужно было смотреть в глаза Чонгуку, чтобы понять всю серьезность этих слов. Он осознавал, что младший не шутил, а говорил очень важные для него вещи. Да и что уж скрывать, Хен прекрасно видел, что Чонгука слегка трясло.       — Продолжай, — произнес тихо Чонхен, открывая свою бутылку и в то же время смотря на Чонгука, который вновь прикладывается к горлышку, снова делая несколько глотков, — Чонгук, все хорошо, не налегай так.       — Я не знаю, что мне с этим делать. В смысле… знаешь, я уже давно осознал это: с четырнадцати лет я живу с этой, так сказать, тайной, — Чонгук готов был разреветься, потому что эмоции его настолько сильно переполняли, что хотелось просто плакать, свернувшись в комочек на своей кровати, — мой друг — гребаный гомофоб, который гнобит одного парня гея, и я понятия не имею, почему он так себя ведет. И знаешь, это так херово, каждый день выслушивать от него, какой же Чимин гей и какой он ужасный, и при этом понимать, что на его месте мог бы быть я, — Чонгук поджал губы и прикрыл глаза одной ладонью, после замолчав на пару минут, ожидая, что хен сейчас фыркнет и скажет, как же его младший брат был ужасен; но тот так же молчал, изредка отпивая из своей бутылки, — но прикол самый знаешь в чем? — Чонгук за все время своего монолога впервые поднял взгляд на Чонхена, встречаясь с глазами брата, в которых читался явный интерес к заданному вопросу, — я блять сохну по этому Чимину как школьница. Смешно, правда? — Чонгук горько усмехнулся и впервые всхлипнул.       Он не плакал при ком-то уже много лет; наверное, с самого детства. Он давно не чувствовал себя таким незащищенным, подставленным под всеобщее обозрение, хотя здесь находился только брат, и он, кажется, смеяться не собирался.       — Хен, я так проебался… — Чонгук чувствовал, как по щекам начинали катиться теплые слезы. Он смотрел на Чонхена, который ставил свою бутылку на тумбу, следом забирая бутылку у Чонгука и ставя ее туда же. А потом крепко обнял, разливая тепло по телу Чонгука, в котором он так сильно и давно нуждался. Обнимал ли его кто-нибудь так хоть раз? Чувствовал ли Гук столько поддержки когда-то раньше, до этого вечера? Нет, такого никогда не было, Чонгук был уверен в этом. Он прижался к брату, ища в нем такие нужные сейчас поддержку и защиту, — я сказал то, о чем должен был молчать. Я так сильно подставил того, кто мне так был нужен…       — Гук~а, у каждого в жизни бывают черные полосы, — наконец подал голос Чонхен, крепко обняв младшего братика и положив голову ему на плечо, одной рукой водя успокаивающе между лопаток, — каждый допускает ошибки, маленькие и колоссально огромные, но у каждого есть шанс попытаться все исправить.       — Это не тот случай, хен…       — Поверь мне, малой, ты сможешь все исправить, просто нужно приложить максимум своих усилий, — ласково произнёс старший, не отпуская Гука из своих крепких объятий, — если это твой человек, то у тебя все получится. Ты не должен думать о том, как на тебя будут смотреть другие. У любви нет пола, и если Тэхен считает иначе — он слеп.       — Если он узнает, то узнают все, — всхлипнув, произнес Чонгук, терзая свою нижнюю губу, — я буду в глазах окружающих жалким пидором, и всем будет плевать на меня.       — Это тебе должно быть плевать на них, а не наоборот, — Чонхен отпустил младшего и отодвинул немного от себя, крепко держа за плечи, — ты личность, а не стадо, Чонгук~а, не думай о чужом мнении, думай о своем счастье.       Чонгук продолжает тихо плакать, смотря на своего старшего и улыбаясь как-то по-глупому, потому что слова Чонхена воодушевляли, заставляли на мгновение забыть обо всем мире и вспомнить, что ты живешь в первую очередь для самого себя. Не для родителей, не для друзей, не для знакомых, а для себя любимого; и как раз это Чонгук так хорошо спрятал в сундук с ненужными вещами и постарался стать лучшим сыном для обоих родителей. Не получилось. Не сложилось. Чонхен был прав, это безусловно, и Чонгук был ему ужасно сильно благодарен.       — Мне так жаль, что я не был с тобой, пока ты рос, Гук~а, — прошептал Чонхен, смотря на Чонгука, — прости, что у тебя не было старшего брата, когда тебе это действительно было нужно, — старший виновато улыбнулся и потрепал темные волосы Гука ладонью, — я постараюсь стать для тебя самой главной поддержкой и опорой, раз уж у наших родителей этого не получилось.       Братья вновь обнялись, крепко сжимая друг друга своими руками, утыкаясь в братское плечо, давая своим эмоциям волю. Чонгук плакал навзрыд, заглушая всхлипы и вздохи, зажимаясь в плечо хена; Чонхен просто обнимал, в душе ликуя, что младший братик, которого он всегда так любил, которого ему всегда так не хватало, доверял ему так, как никому и никогда не доверял. Разве ли не это самое главное в отношениях двух братьев? Самое сильное доверие, которое вообще могло быть.       — Я… я так благодарен тебе, хен, — тихо произнёс Чонгук, спустя минут десять тишины, что нависала между ними легким спокойствием и умиротворением. Домашним теплом и уютом. Как странно, только сейчас Чонгук действительно почувствовал это семейное тепло, о котором пишут в книгах и рассказывают в фильмах. То тепло, к которому тянешься сквозь время и пространство, — ты… ты лучший человек в моей жизни.       — Перестань…       — Я серьезно! Так жаль, что мы не смогли вырасти вместе, — отстранившись, произнес Чонгук с неким сочувствием в голосе. Оно и понятно, сейчас он осознавал, как же много они упустили из-за развода родителей. Но Чонгук их не винил, ведь если бы не этот переломный момент, разорвавший их семью на две части, братья Чоны не выросли бы такими, какими они были теперь. Возможно, они бы ругались как большинство братьев, которых часто показывали в американских сериалах; Чонхена бы больше интересовали друзья, а не младший брат, а у Чонгука возможно бы была девушка, ведь ему бы хватало женской материнской любви, уж с такой-то мамой.       — Ты тоже… ты тоже лучший брат, — произнес Чонхен, вновь потрепав младшего по волосам, после следя взглядом за тем, как Чонгук поднялся с кровати и почесал неловко шею, — ты спать?       — Да, пора уже. Завтра хоть и выходной, но мама все равно поднимет с утра пораньше, — усмехнувшись, произнёс Чонгук, вытирая свои влажные щеки. Чонхен с него посмеялся и кивнул, закрывая обе бутылки и запрятывая их обратно в ящик, — у тебя тут свой сейф с алкоголем? Буду знать, где ты все это хранишь.       — Подрасти до моих лет, тогда посмотрим.       Оба брата тихо посмеялись, и каждый знал, что больше не над шуткой, а просто от легкости между ними. От такого ненавязчивого общения и того, что они смогли поговорить по душам, как давно хотелось хоть с кем-нибудь. Чонгук не был одинок в этом доме, как думал совсем недавно, буквально пару часов назад. Чонгук знал, что Чонхен всегда мог его поддержать, даже если нужно будет идти против всего мира.