это про любовь

Кинув Роме смску, что валит домой, парень взял такси. Снова глянул на экранчик смарта, - среди пропущенных звонков и сообщений был вызов от Лёхи. Поколебавшись, Марк выключил телефон. Нет уж, решил, что хватит, значит, хватит разговоров на сегодня. И вообще. Он не планирует больше о нем думать, тем более разговаривать. Надо выходить из этого пике. По дороге прихватил еще пива. Впрочем последнее было не очень хорошим решением, - без того тяжелая голова стала еще тяжелее. Адреналин выветрился, но сна пока не было ни в одном глазу. Хмель слабо боролся с крепким кофе. Тупо и безуспешно посидев над заданиями, Марк выключил ноут. Голова болела все более и более нудно, даже моргать было неприятно. Наскоро умывшись, парень залез в постель. Вместо расслабления головная боль нахлынула сильнее, напомнило о себе запястье, и даже спина заныла в общем нестройном хоре неполадок организма. Еще и мысли всякие непрошенные набежали, словно тараканы из щелей темной кладовки. Встреча с прошлым разворошила тщательно присыпанные пылью гнезда. Вот блин, почему он не может вспомнить что-то хорошее до того, как все стало плохо. Ни мать, ни отца, только некие смутные образы и пятна, будто чередование солнечных бликов в качающихся наверху зеленых ветвях. А потом, как резко наведенный фокус, память выхватывает рыдающую Лейлу. Как она вытирает красные глаза кулаком, давится слезами и заворачивает в большой черный платок: «тихо маленький, тихо, молчи». А в прихожей все громче и громче раздаются голоса Ромы и Артура, смешиваясь с чьими-то чужими, еще грубее и страшнее. Они с Лейлой вылезают во двор через окно. Квартира была на первом этаже, вот и все, что он помнит о первом доме. Темнота, дворы, кусты, снег, ледяная слякоть хлюпает в тряпочных домашних тапках. Поезд, - в поезде интересно и тепло, можно с ногами залезть на полку и смотреть на мелькающие за окном леса, поля, столбы. Наверху спит Рома с перевязанной рукой, рядом ничком лежит Лейла, с головой укрывшись платком. С Артуром никто не разговаривает, но он выходит на каждой остановке и иногда приносит что-то вкусное, то пахучий от мороза батон хлеба, то половину курицы в разноцветном пакете, совсем как у соседей по вагону. Только есть все равно постоянно хочется. И грустно. Лейла опять плачет и, вторя ей, Марк ноет на разные лады: «Хочу к маме! Хочу к маме!» Никто его не слушает и не отвечает, даже не утешает, тогда он кричит громче и яростно топает ногами по полке. «Заткнись!» - Лейла внезапно отвешивает ему затрещину: - «Мамы больше нет!» Это ужасно несправедливо, больно и неожиданно, Марк стукается затылком о стену, воет, не в силах молчать. «Иди сюда», - Рома подгребает его себе под бок здоровой рукой, - «Не шуми, здесь нельзя шуметь, а то проводник выгонит. Понял?» «Малыш, Марковка, прости!» - Лейла плачет и обнимает его, прижимая к груди. Он икает от слез и переживаний. Брат двигает по столу блестящий резной подстаканник: «На, попей водички, уже остыла». Они едут дальше, день, ночь. Меняют поезд, приезжают в жару. Ставрополь, Гудермес, Махачкала, Хачмас, Баку. Много незнакомых слов. В поездах надоедает, но они все едут и едут, - далеко за окном блестит манящий Каспий, Марк восхищенно смотрит на море, что показывается и исчезает, словно мечта. Алят, Имишли, Физули, - моря уже нет, кругом буйная зелень, вдалеке вершины гор. Едут до тех пор, пока не пересаживаются в дребезжащий автобус, воняющий жженым маслом и бензином. Колымага ползет по каменистой дороге все выше и выше, - Марку в окнах открываются горы и долины, зеленые сады взбираются по склонам, украшенные маленькими, словно игрушечными домиками. Другой автобус, еще один автобус. Люди вокруг снова говорят на незнакомом языке и выглядят совсем непривычно. Марк смотрит, как Артур показывает куда-то вдаль: «Карабах, Иран». Лейла заматывается в свой черный платок до самых глаз, словно старуха, хотя днем очень жарко. Зато ночью, под каким-то навесом, платок греет и Лейлу и Марка и даже краешком Рому, у которого все болит рука. Бродить пешком от поселка к поселку приходится долго, кажется, что даже дольше, чем ехать на поезде. На привалах Артур уходит вперед, пытается говорить с местными, берет с собой Марка, сажая на шею. Это очень весело, ехать выше всех. Когда брат разговаривает, приходится слезать и улыбаться всем, так он велит. На базаре умильные рожицы приносят особую пользу. Марка угощают вкусностями и за красивые глаза переиначивают его непривычное имя на арабский манер: «Малих». Однажды они ночуют в доме, где Марк наконец различает речь всех хозяев. Старик русский, его жена местная, но понятно болтает на двух языках сразу. Их старший сын Амин тоже знает русский, только почему-то все время молчит, когда рядом Лейла. Зато охотно показывает Марку нечто невероятное –кузницу с огромными наковальнями, разными молотками и клещами. Рядом в загоне стоят самые настоящие лошади и ослик, которого можно гладить по теплому боку. Хозяйка гонит палкой козу, чтобы не объедала кусты над изгородью. Вечером всех угощают густым супом с лепешками, а Марку дают молочную кашу. Каша вкусная, только его вдруг первый раз выворачивает от молока наизнанку, - жар, долгая тошнота, озноб. Лейла опять рыдает, не зная, что делать, а старуха поит его горьким отваром, заворачивает в овечью шкуру и берет на руки, укачивая, как младенца. Марк засыпает под протяжную колыбельную: «Ла-ла-ла-ии-и, ла-ла-ла–и-и, тандини-тандини, дана-лыбейбих, мини-мини-йей-ле-ли кхана-лыбейбих…» Марк облизнулся пересохшим языком, словно опять чувствуя ту горечь. Тогда она помогла. Сейчас бы кофе глотнуть, но есть вероятность, что либо желудок с ним попрощается, либо голова. Тяжело вздохнув, парень перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться удобнее. Обычно удобный матрас начал предательски давить на все выступающие части тела, словно не собираясь больше терпеть на себе владельца. В коридоре хлопнула дверь, раздалось приглушенное стенами женское хихиканье и бас Ромы, хлопнула вторая дверь, все стихло. Марк сполз с подушки и накрылся одеялом с головой, заматываясь в кокон. Почему нельзя просто взять и заснуть! В конце концов, не на досках, - в своей кровати, в своей квартире, в тепле и сухости, чего еще надо. Тетя Фируз так орет, постоянно путая окончания слов. «Куда я вас девать?! Сами нещего есть! Аа-а-алла, живить гдэхотить!» - И тыкает тощими руками в разные углы двора, по которому мечутся три-четыре пестрые курицы. Артур потерянно намекает, что отец посылал деньги каждый год, но тетя кричит еще больше, словно стараясь для всех соседей: «Я не видеть! Гдэтех денег? Гдэподарк? Гдэ брат вашийотэц, эт дохлый ишак? Пусть он доставать тех денег и вас всех кормить!» Лейла снова плачет в платок и тетя, накричавшись, тоже принимается причитать, жалея несчастного брата своего бедного мужа, ставя на огонь котел, наливая в него мутноватую воду и доставая какие-то нехитрые припасы на всех. Тетя Фируз с редкими желтыми зубами, высохшей грудью и узловатыми руками, - вот кто теперь их семья. Старый, некогда приличный деревенский дом, а теперь пустой, будто проклятый – их новое пристанище. Уставший Марк засыпает рядом с Лейлой, глядя в низкий потолок с балками, а просыпается под грохот жестяных ведер и новые крики тети. Только светает, но всем розданы поручения, кому за водой, кому готовить похлебку, кому за глиной, кому чинить дом, раз снова есть мужские руки. Тетя собирается к зятьям, взять в долг. Рома с Артуром ворчат, выслушивая на свой счет про «ленивых глупых ишаков», но замолкают, узнав, что сыновей тети выкосило в один позапрошлый год, когда те пошли на заработки. «Прокляты Гассан послать их в плохой мест!» И невесток привести в дом не успели. Дядя с тех пор словно сам умер, бросив все дела, ищет забвения в кальянном дыму где-то внизу, в городе. Марку велят поливать маленький тощий сад позади дома. Воды мало, за водой опять нужно идти. Вдруг ему вместо завтрака достается мятый грязный тазик и непонятный приказ идти за коровами. Но у тети нет хлева… Несколько низкорослых коров как раз проходит по деревне, мимо дома и Марк, зевая, тащится за ними, потирая глазенки. Проводив скотину до выпаса, он уныло бредет обратно, гремя пустым тазиком. Тетя кричит еще больше, чем вчера, ругает непонятно за что, путает слова, и, схватив Марка за руку, опять тащит на улицу. «Собирать!» - Она резко нагибается над подсохшей в пыли коровьей лепешкой, отдирает ее и швыряет в таз прямо голыми руками. Марка коробит от отвращения, он твердо знает, что все такое – гадость. Но в следующее мгновение тетя шлепает пахучий ком прямо ему в ладони и тыкает тазик под нос, как самому непонятливому ишаку. На отчаянный рев Марка прибегает полдеревни, все хохочут, тетя орет, но мальчишка не хочет даже ничего понимать и слышать. Лейла забирает тазик и нагибается: «Я соберу». Артур уезжает через несколько дней – искать работу. В деревне для них ничего нет. Они полукровки, незваные гости, бедные родственники, дети чокнутого Рами Гошгара, что сбежал в столицу другой страны искать счастья и «опозорить свой ата, свой невест» и весь свой род с его древними персидскими корнями «без разрешений жениться на узкоглазый поурник». Тетиного сада и их жалких денег не хватает на то, чтобы кормить семью. В доме и так все вынесено подчистую, что не заложил дядя, пришлось продавать самой Фируз, помянуть сыновей, справить поминки по брату мужа. Рома, матюкаясь, пытается вскапывать одной рукой каменистую почву, расширяя огород. Тетя теперь зовет его «Рамиль», ругается «твой ата звать Гошгар, не Георги! Тебя звать Рамиль, как твойбаба! Марка она называет «кичик», словно он пока не заслужил собственное имя. Над Лейлой тетя сидит целыми днями, запрещая выходить одной из дома, покрикивая и воспитывая «глупый ленивый кыз» как положено. Лейла не умеет готовить на огне, ощипывать кур, шить тупой иглой при слабом вечернем свете, но пытается сделать все это быстро и молча. Марка отправляют по окрестностям, собирать хворост. Городская одежка рвется легко, Лейла зашивает и перешивает что может, но он скоро становится похож на всех окрестных мальчишек. Несколько раз верхом приезжает Амин и привозит нехитрые гостинцы: крупу, масло, фрукты. Марк радуется ему больше, чем Деду Морозу, только глупая Лейла почему-то не находит слов поблагодарить, а только прячет глаза, молча подавая чай и исчезая из комнаты. Зато тетя довольна ее поведением, все меньше ругаясь. В один из вечеров Лейле все же достается новая порция окриков, за то, что поправила неправильную тетину речь. «Глупый девуш! Думать самый умный? Глупый! По наш ничего не понимать, тетя Фируз язык ломать! Глупый! Никто замуж не взять! Ты молчать! Защем так долго учить такой глупый кыз? Будешь старый невест, никому не нужен!» Внезапно тетя замолкла, словно ее осенило на пару минут, потом напустилась с еще большим криком: « Гидэ мой красивый шал? Иди стирать, завтра большой дело есть! Мужа тебе знать! Хороший муж, ай, хороший! Богатый! Завтра говорить с Хаким-бей! Сватать! Ай! Хороший муж!» «Лейла, кто такой Хаким-бей? Ты его знаешь?» - Марк подтащил сестре ведерко с относительно чистой водой. «Нет», - она ожесточенно стирала платок, - «Черт, я сейчас выйду замуж за любого, у кого в доме есть водопровод и куча еды!» На следующий вечер тетя лучится довольством и хвастается новым кольцом, съездив в другую деревню, ближе к городу: «Я рассказать Хаким-бей весть про прекрасный светок благородный дом Рами, бедный кючукханим, кто отец так не успел назначь жених в другой город. Я говорить, Хаким-бей-ага, уважаемый человек, взять нежный Лейла в свой дом, господь забрать твой первый жена, дать новый молодой. Маленький брат Рами будет тебе как младший сын, радость сердца, большой брат Рами будет тебе как старший сын, опора руки. Фируз Рами ничего не просит себе, отдать всех свой лучший помощник, свой названых детей для счастья. Хаким-бей дарить мне кольцо, говорить ласковый слов. Сказать - ах, хороший весть, только надо много подождать. Сперва пусть мой родной любимый дочь выйдет замуж, тогда взять новый жена. Я говорить – Рамиль совсем жених, чем не пара!» «Что?» - Роман почти теряет дар речи, - «Да какой из меня жених!?» «Плохой!» - Тут же свирепеет тетя, - «Нищий глупый ишак из тебя жених, за паршивый невеста не заплатить! Иман Хаким хороший богатый невест, давно-давно жениха ждать. Если сказать, что замуж за Рамиль хотеть, отец радоваться, приданный давать, дом давать, скотина давать, денег на свадьба дарить, внука ждать!» «А что это ее до сих пор никто замуж не взял?» - подозрительно переспрашивает Рома, - «Если она давно жениха ждет». «Ай», - сокрушенно вздыхает тетя, - «Старый невест, больше чем твой сестра старый. Зачем ездить другой город женщина учить? Глаз портить, характер портить, время терять, жениха всех разгонять! Знать, как одна сидеть! Если отец ей сказать, вот подарок от Рамиль, твой будущий муж, тогда соглашаться! Теперь иди на базар, ищи работа!» - Она ткнула пальцем Роме в грудь. – «Заработать подарок свой невеста и наряд для смотреть сестра!» Вместо базара Рома отправляется искать жилище Хаким-бея, провести разведку, что там за жених с невестой. Дикость все это сватовство, но пожив на подножном корму и чужих подачках начинаешь думать по-другому. На этой земле чужакам слишком трудно выбираться из нищеты без помощи, связей и мало-мальского уважения, что сулило родство с Хаким-беем. Дом его оказывается добротным, двухэтажным, не то, что обветшалая вотчина Рами. Вокруг забор, сады, пристройки, дальше террасами на гору взбираются делянки разных цветов и трав. Хаким-бей здесь очень уважаемый старый человек, одна беда у него – Бог не дал больше детей, кроме единственной дочери, Иман-ханым. Многочисленные родственники, живущие рядом, конечно помогают забыть печаль, но что такое одна дочь – с рождения утрата! Да еще такая, как Иман! Рома с возрастающим беспокойством узнавал подробности от местных мальчишек: она и кривая на один глаз, и старая и характер скверный, глупая, грубая и злая как мардагайл-оборотень, кичливая, хромая и толстая, ленивая и с пауками в волосах. Слушая про длинные когти и страшные зубы от самого говорливого пацана, Роман решил, что надо все увидеть своим глазами, а то у тети Фируз даже Лейла была старой-грубой-ленивой в свои девятнадцать лет. К тому же страшнее Фируз ему пока женщин не встречалось. Без восточных преувеличений выходило непонятно, то ли Хаким-бей так хочет выдать замуж свою дочь, что готов отложить свадьбу с молодой невестой, то ли наоборот, не слишком хочет жениться на чужеземной полукровке, прикрываясь строптивостью дочери. Пробираясь в сумерках через сад, Рома с Марком подходят к дому с задней стороны и крадутся, разглядывая окна и балкончики. В доме еще не спят, слышно позвякивание посуды, разные голоса, народу под крышей Хаким-бея немало. Где может быть молодая девушка в такой час? В теплых отсветах за занавесками видны мужчины, дети и женщины, но никто не подходит под описание. Наверху слабо звякает открытое окно, на миг мелькает темная растрепанная голова и скрывается в комнате. «Залезешь наверх?» - спрашивает Рома, - «Ты легкий и мелкий. Глянь одним глазком, я тебя подсажу и поймаю, если что». Марк лезет наверх по зарослям лозы, обвивающей стену с декоративной решеткой. Кто бы ни жил в комнате, разглядеть сразу не удается, обзор закрывает выступ большого шкафа, гора книг на подоконнике и занавеска. Марк все тянется и тянется, перегибаясь через раму, книжки под рукой съезжают и он сваливается вовнутрь. «Сиз башкасинин ми?» - испуганно вскакивает сидящая в кресле молодая женщина, роняя свою книгу. «Я - Марк» - не менее испуганно отвечает мальчишка. «Кто ты такой? Как ты сюда залез?» - переспрашивает на русском почти без акцента. «Я брат твоего жениха. По веткам». «Какого еще жениха?» «Ромы. Рамиля», - немного обиженно поправляет Марк. Можно подумать тут стадо женихов бегает. Тут его пронзает очевидная мысль, - а вдруг это не Иман и он так глупо назвался. «Ты сама кто?» «Я здесь живу!» - сердито огрызается она. «Ты Иман Хаким?» Она медлит, боком разглядывая маленького чернокудрого гостя. То ли чертенок, то ли ангелочек. То ли закричать, созывая людей, то ли самой все сперва выяснить. «Да», - она кивает, все еще хмуря брови. «Ффух!» - с облегчением выдыхает ребенок, - «Ты не страшная». «Что? Сейчас получишь у меня! Говори, откуда взялся, что за Рамиль и зачем пришел». Марк озадаченно трет ушибленное плечо: «Всё-всё рассказывать?» «Всё!» требует женщина, - «С начала». Марк вздыхает и начинает рассказывать про Рому, про Артура и Лейлу, про побег из отнятого у них дома, про поезд, долгую дорогу, про то, что здесь сейчас лето, а у них еще совсем зима, про сердитого проводника и далекое море, про вонючие автобусы и кузницу отца Амина, тетю Фируз…. Иман слушает стоя, потом садится и манит мальчишку ближе, на подушки рядом с креслом. Задает вопросы, уточняет, переспрашивает. «Рома хороший», - убежденно кивает Марк, - «Умный. И большоой-пребольшой, сильный-пресильный. Он меня защищает. Здорово дерется». «Со всеми дерется?» «Только с плохими дядьками. Он им как даст всем, ух!» Иман слегка улыбается уголками губ, и задумчиво постукивает пальцами по резному подлокотнику кресла. Вовсе она не страшная и не старая, в волосах нет пауков, только буйные непокрытые кудри блестят под слабой лампой. «А какие у тебя зубы?» - вдруг спохватывается Марк. «Что? Обычные». «Покажи!» «Ыы-ы-ы», - зубы и правда нормальные, ровные, белые, все на месте. «А почему у тебя один глаз белый, другой черный?» «Это меня один большой мальчик сильно ударил, когда была маленькая». «Ты была плохой?» «Нет, я сказала, чтобы он мной не командовал». «Какой злой! Больно было?» «Да». «Меня один раз Лейла тоже стукнула», - Марк потер затылок, - «Но не очень больно. Она не злая. А Рома меня пожалел». «Хочешь фиников?» «Хочу». «Что Рамиль… Рома будет делать после свадьбы?» «Не знаю. Давай у него спросим?» «Эй!» - громко шепчет Марк, высунувшись в синие сумерки, - «Рома, иди сюда!» Роман с Иман долго разглядывают друг друга с одинаковым подозрением. «Привет», - наконец тихо ворчит Роман, - «А ты ничего». «Тоже мне жених!», - фыркает она, - «Если выйду за тебя, увезешь в Москву?» «Да», - серьезно кивает он, - «что здесь без нормальной работы торчать, там жить сможем, как люди». «Хорошо. Тогда уговор. Если выйду – уедем. Я учиться дальше хочу, чтобы не вздумал мне запрещать. Пусть все думают, что угодно, по-другому мне отсюда не сбежать. И чтобы не вздумал ко мне лезть без разрешения. Свадьба не значит, что сможешь руки распускать и ноги вытирать, я не такая». «Сама ко мне не лезь», - возмущенно шепчет Роман, разглядывая пышные формы, нависающие над подоконником, - «Я тебя вообще первый раз вижу. Может ты мне не понравишься вовсе». «Какая разница! Хоть провались после переезда. Вам наши деньги нужны, мне – моя собственная жизнь. Понял? Уедем, сделаем вид, никто не узнает». «Нам деньги нужны на дорогу, жилье и первое время, пока работу не найду. Долги отдать, - брат на большие деньги попал. А я не безрукий! Уедем, на ноги встанем, разведемся, - забирай свои деньги и катись куда хочешь. Ясно?» «У нас не разводятся. Так разойдемся, - сам живи, как хочешь. Уговор?» Рома молчит, обдумывая всё. Гадко как-то получается, вроде как обман, но какой у них еще выход? Полжизни впроголодь перебиваться случайными заработками здесь, где они чужие, прятаться от долгов, еле подняться, или использовать шанс начать новую жизнь там, где они выросли? Не просто так отец уехал в поисках лучшей светлой доли, как обещали красные лозунги, некогда украшавшие местную площадь. Даже имя поменял при получении паспорта. Тогда тут было несладко, да и сейчас не лучше, неспокойно на размытой границе между персами, армянами, азербайджанцами, русскими и другими народами. «Уговор», - мрачно кивает Рома. «Сватайся», - усмехается Иман и подхватывает Марка под мышки, чтобы не свалился, - «Братишку своего забери». По местным меркам свадьбу справляют без лишней пышности. Марк уже немного различает слова в разговорах, шныряя между гостями и зеваками на улицах. Люди шепчутся, что Хаким-бей купил жениха своей одноглазой перезрелой дочке.Поговаривают, что он сам думает вновь жениться, получив с зятем еще и молодую невесту. Однако, о своей свадьбе хозяин дома пока не торопится объявлять. Лейла тоже молчит, принимая небольшие вежливые подарки. Молчит, словно ждет еще чего-то или кого-то. Через несколько дней после торжества прибегает тетя Фируз, еще празднично одетая, но уже такая же базарно-крикливая. «Плохо дела!» - Она размахивает руками с порога, - «Всех мальчик опять в армию забирать! По домам ходить проверять! Айваз забрать, Муше и Карим забрать, Амин взять! Быстро сказать Хаким-бей, пусть идет денег платить, подарк дарить, чтобы Рамиль не забирать! Прятать Рамиль!» «Я что больной, от армии косить», - бычится Рома. Брать у тестя деньги на это дело совсем уж тошно, и так люди смотрят с усмешкой. Раз срок пришел, его очередь служить. Зато потом вернется настоящим мужиком, взрослым мужчиной – ему будет целых двадцать лет и тогда уж точно разберется, что делать и как жить. «Вернусь, - поедем в Москву», - говорит он на прощание. Иман не плачет, она сердито кусает губы и хмурится. Марк и Лейла теперь живут у Хаким-бея. Он ничего не заставляет их делать, еды вдоволь, но бездельничать неприлично и они постепенно врастают в жизнь большого дома. Лейла целыми днями пропадает в садах и на цветочных делянках, обхаживая розы, гвоздики и пряности вместе с другими работниками. Марку вовсе не нравится копаться в грязи, куда интереснее вертеться на кухне, ходить со взрослыми на базар, слушать разговоры. Еще здорово болтать с Иман, листать ее книги, разглядывая незнакомые узоры букв. Она начинает учить его письму и чтению, разным языкам и диалектам, которые можно здесь услышать. «Будешь пересказывать мне все-все новости с базара», – смеется она, угощая медовой пахлавой. Марк относится к этому серьезно и на следующей прогулке старается держать глаза и уши открытыми. Быстрее бы научиться понимать всю мешанину звуков, что летят с разных сторон. Пока чаще приходится спрашивать перевод, чем рассказывать свежие сплетни. В один из вечеров он спрашивает за столом: «А что означает это слово?», - и ляпает то, что услышал. Кто-то из младших женщин ахает и роняет ложку. Иман хмурится: «Тебе это рано знать». «Оно плохое?» - не унимается Марк, - «Я слышал, говорят, что Лейла твоему отцу это самое слово». «Глупости. Ата хороший и приличный человек, так же как твоя сестра. Не слушай этих людей». Слухи продолжают поднимать голову, словно змеи из-под камней. Доходят и до Хаким-бея. В один из вечеров он приглашает Лейлу на прогулку по саду. Любопытный Марк невидимкой крадется следом. «Я никогда не ездил так далеко, как ваш отец», - рассказывает Хаким-бей. «Всю жизнь я провел здесь, выращивая свой сад. Помню эти деревья тонкими прутиками, а теперь они разрослись, покрылись твердой корой и кормят нас всех. Воля Господня – будут приносить плоды и после моей смерти. Я уже давно немолод, а они только достигли расцвета». Остановившись, он качает большой головой с остатками буйных седых вихров и гладит ствол дерева ладонью, - «Я не всегда любил эту работу, но со временем понял, что возделывание земли учит многим вещам лучше университетов. Жаль, что Иман так не считает. Сейчас для меня нет большего счастья, чем видеть, как молодые побеги поднимаются от земли. Помогаю им, как могу. Они будут радовать цветами и плодами моих внуков». Пройдя несколько шагов, Хаким-бей срывает с куста большую желтую розу и протягивает девушке, молча следующей за ним на почтительном расстоянии. «Вы любите цветы, Лейла-ханим?» Девушка немного медлит, потом протягивает руку и берет бутон из мозолистых пальцев садовника. «Да. Я люблю цветы». Свадьбу играют большую, словно назло всем злым языкам и слухи прекращаются. Жизнь большого дома входит в заново отлаженную колею. И вроде для Марка все становится хорошо, но домашние безопасные рутины определенно проигрывают манящей яркости восточного базара. Научившись что-то бойко болтать и понимать, мальчишка все больше времени проводит там, в своей первой школе, глубже осваивая языки и прочие полезные навыки. «Малии-и-их! Малих Рами! Мерхаба!» здороваются знакомые торговки, сверкая золотыми зубами над горами сухофруктов.«Салам!» - из-за прилавков машут коричневыми ладонями усатые мужчины. Степенно качает чалмой старик-иранец, не отвлекаясь от выстукивания молоточком по меди. Здороваться Марк умеет уже на четырех языках, сложнее определить с кем как правильно, но этому он тоже постепенно учится. У базара своя грамота и своя арифметика, которая сначала кажется непостижимой, но потом превращается в саму жизнь. Одна и та же вещь может стоить втридорога или достаться почти бесплатно, смотря кто и как покупает. Правила не всегда лежат на поверхности, они восхитительно многогранны и переменчивы, напоминая интересную игру. Марк погружается в нее с головой и часто получает свои выигрыши, - торговцы с удовольствием балуют и угощают его за помощь в делах. Кто из покупателей устоит, когда к прилавкам зазывает такой очаровательный постреленок! Куда сложнее завоевать авторитет у местных мальчишек. Сегодня они с ним играют, завтра гонят, послезавтра одна часть мальчишечьей стаи настроена против другой и не дай Бог попасть между. Однажды Марк встречает мальчика, который совершенно не похож на остальных. Он важно шествует по базару, словно принц или маленький взрослый, отдавая указания следующему позади человеку. Другие мальчишки вьются рядом, как осы вокруг тарелки со сладостями, отпихивая друг друга. Но от того незнакомого мальчика их всех отделяет невидимая стена, - он слишком хорошо одет и слишком гордо держится, чтобы они могли общаться с ним по-простому. Восхищенный Марк высовывается из-за прилавка, чтобы подойти ближе и поболтать с этим незнакомым явлением. Но дядюшка Гиям, с которым Марк сегодня пришел торговать на базар, быстро хватает его за шиворот и отпихивает обратно. «Сиди тут», говорит он, строго топорща усы, а сам быстро разворачивается и радушно кланяется проходящему мимо. Что-то здесь не то, - Марк таращится одним глазком вслед красивому мальчику и его свите. «Кто это, дядя Гиям?» «Сарват Гассан. Держись от него подальше». Подбегает еще пара мальчишек, из самых драчливых оборванцев, что можно встретить на улице. На лету они хватают из-под лотков гнилые плоды и, выкрикивая оскорбления, швыряют в спины уходящей процессии. Снаряды не долетают, - слишком далеко, а грязные словечки вполне. На них разворачиваются приближенные Сарвата – такие же мальчишки, только постарше, и бросаются назад. Атакующие убегают, но не далеко, завязывается драка, в которую приходится вмешаться и взрослым. Только тогда Сарват соизволит остановиться, обернуться и рассмеяться коротким смешком. Вернувшиеся к нему победители получают в награду горсть инжира, что Сарват небрежно берет с ближайшего прилавка и, не глядя, кидает в их сторону. Марк смотрел в темноту спальни, не замечая, что глаза открыты. Воспоминания были яркими, но далекими, как цветной сон. Сарват. Никогда они не были друзьями. Но почему-то ничто не смогло помешать им выделить друг друга из всего окружения. Сейчас-то понятно, - пока Марк был маленьким, он интересовал Сарвата не более, чем забавный зверек, вроде белого хомячка в клетке с черными. Кто бы что не говорил, невозможно было держаться от младшего Гассана подальше, он притягивал, как все яркое, интересное и немного опасное. У Марка была своя гордость, но даже мимолетное внимание Сарвата ему очень льстило, так же как и многим другим. Да и кто в детстве не считал крутым того парня, у которого постоянно водилась иностранная жвачка? А у Сарвата всего остального было побольше, чем жвачки в кармане. Как приятно составить ему конкуренцию Марк понял через несколько лет, когда они с Ромой и Артуром снова обосновались в Москве, но ездили навещать Лейлу и остальных родственников. Мальчишки бегали за Марком почти такой же стаей, пусть у него не было слуги за спиной и отцовских денег на подачки. Он мог рассказывать про поезда и другие города, зоопарк, метро, многоэтажные дома, лифт и цветной телевизор. Да и сладостей поделиться теперь был полный карман. Только у Сарвата постоянно находилось что-то покруче, и дело было не только в сладостях. Марк смотрел на него со смесью невольного восхищения и злости, когда видел, с какой легкостью тот может заставить других плясать под свою дудку. Одним метким словом, нужным нажимом, намеком. Младший Рами и сам столько раз попадался, поклявшись выучить все эти приемчики, чтобы не вестись. Или самому научиться их использовать. А потом стали ездить туда все реже. Бизнес - чем ближе казался успех, тем больше приходилось всем крутиться. Да и не к кому стало ездить со временем. Давно умер дядя, тетя Фируз держалась молодцом, но и ее силы были совсем не вечны. Когда Хаким-бей покинул этот мир, Лейла окончательно переехала к братьям, оставив дом той большой семье, что владела им по праву. И вроде все дела с тех пор у Рами шли в гору. Все хорошо. Все круто, супер-пупер, - лучше всех. Пусть вновь проявившийся Сарват будет как маячок, как флажок на булавке в линейке целей, которых можно достичь или иметь в виду. Все равно никто из них не умеет расслабляться и говорить «довольно». Всегда «бери больше, кидай дальше». Рви лучший кусок, лезь на ступень выше. Потому что сколько бы не заработал, сколько бы всего не нагреб - внутри навсегда голодная черная дыра, зияющая, как открытое окно в темный февральский двор, а позади уже не твоя квартира. Это не изменить, купи себе сейчас хоть десять новых квартир. Такая же дыра спрятана в Роме, в Артуре, в Лейле. Есть только один человек, с которым можно было бы прекратить бежать, потому что рядом с ним ты, наконец, словно дома. Но… надо прекратить тешить себя этой иллюзией. Промаявшись так и эдак, Марк обнаружил, что уже второй час сжимает кулаки и зубы, вертясь на скомканной постели, как недобитый уж на сковородке. Сверху весь взмок, ноги замерзли. «Я заболел?» Из белой коробочки выпал блистер с одной единственной таблеткой. Страдалец выдавил ее на ладонь. Принимать подачки от Гассанов себе дороже, как прекрасно известно. Но черт, какая теперь уж разница, хуже не будет. Он закинул таблетку в рот и запил водой. «Если разболеюсь или словлю приход, завтра никуда не пойду». Через несколько минут головная боль разжала хватку и плавно растаяла. Марк стал прозрачным и невесомым, с легкостью вливаясь в облако сна.