Успеть до грозы

      Лицо Коннора почти встречается с тротуаром, присыпанным снегом, но Хэнку удается вернуть тело напарника в исходное положение, одной рукой вызывая машину. Ждать приходится недолго, редко, кто вызывает такси на ночь в будний день. Юноша внезапно очухивается, и вполне может держаться на ногах, но все равно опирается на плечо лейтенанта, не желая вновь пасть навзничь на асфальт.       Они забираются, скорее, Хэнк впихивает напарника и плюхается следом в подъехавшую машину, и Коннор с довольным стоном укладывается на дверь автомобиля, не обращая внимания на Хэнка, щелканьем пальцев пытающегося привлечь его внимание. Поняв, что от юноши сейчас ничего не добьешься, Андерсон отвлекается на сменяющийся пейзаж в его окне.       Дом Хэнка не особо богатый; из дерева, одноэтажный, обшитый сайдингом под камень, расположенный посередине Мичиган Драйв. Андерсон не сдерживает довольной улыбки, он, определенно, обожал это место, где ждали его лишь верный Сумо да диван с телевизором и прохладное пиво в холодильнике.       Коннора приходится вытаскивать с другой стороны, и Хэнку удается бережно доставить его прямо до дивана, около которого расположился сенбернар. Юноша очухивается, пытается подняться, но его вынуждает остановиться рука лейтенанта, надавившая на грудь.       — Сиди, — приказным тоном велит Андерсон, и Коннор, секунду подумав, откидывается обратно.       Он возвращается с кружкой воды для напарника, и юноша жадно выпивает все ее содержимое до последней капли. Он так и не произнес ни слова, пока они сюда ехали и выходили из клуба, лейтенант даже удивляется этому, вспоминая совершенно другого Коннора несколько минут назад. Впрочем, его внимание переключается на разбитое лицо напарника, и, недовольно прицокнув языком, Хэнк удаляется за аптечкой, а Коннор, накренившись, словно Пизанская башня, все же, под действием гравитации, падает на диван.       — А теперь потерпи, щипать будет, — Хэнк как настоящий врач элегантно раскладывает содержимое аптечки на журнальном столике. — Сильно ж тебе досталось от этого говнюка. Коннор бурчит кроткое "угу", и лейтенант, промокнув ватку спиртом, осторожно дотрагивается ею до скулы напарника, и, не обращая внимания на его шипение, уже смелее смывает запекшуюся кровь цвета забродившей вишни. Юноша особо не сопротивляется, видать, все силы истратил в схватке, и Андерсон быстро справляется с поставленной задачей.       — Я хочу пластырь, — четкий голос Коннора разрезает тишину.       — Ну и какой ты хочешь? Розовый? Голубой? Может, с лягушками или рыбками? — язвит лейтенант, доставая обычный телесный пластырь.       — Хочу с жабками, — отвечает тот, и на его носу оказывается обыкновенная наклейка, без какого-либо рисунка.       — Тебе стоит прилечь и отдохнуть, — Хэнк уносит аптечку на ее законное пыльное место.       — Я и так лежу, — отвечает через минуту Коннор.       Андерсон притягивает к себе за руку юношу, а тот, издав непонятный сжатый звук, упирается лицом ему в грудь, совсем не собираясь отодвигаться. Чужие руки обхватывают талию Хэнка, и теперь уже его притягивают на диван; лейтенант внезапно оказывается на коленях своего напарника. Сонливость как рукой снимает, когда шею лейтенанта опаляет чужое дыхание, обжигает, будто драконья горячая чешуя. Коннор лезет целоваться, а Андерсон отворачивается, дрожащими руками отталкивая напарника.       — Прекрати, — почти срывается на рык Хэнк, но вместо удара попросту сбегает. Трусливый пес, почему не ударил его? Андерсон не знает, да и знать не хочет. Он просто интуитивно понимает, что Коннор должен идти спать, а утром он все это забудет, и больше никогда с ними такого не будет. Сердце пропускает один удар, и в легких не достаточно воздуха.       Коннор горячий. Он словно дикий огонь, лесной пожар и солнечный зной в летний полдень, а черты лица его словно нити облачных узоров на синеве небосвода, он вобрал в себя все краски и насыщенность природы, впитал в себя безграничные просторы пустоши, колыбели человечества, звездный ребенок, подаренный луной и солнцем. Дикий, неукротимый огонь, который вдруг ластится перед ним и вовсе не боится этого смертного холода, идущего от студеного сердца. Расступится ли полярная стужа пред гаснущими искрами костра, приютит и позволит стереть границы? Лейтенанта сбивают с толку эти чувства и яркость красок, которые он ощутил от прикосновения.       Хэнк вздрагивает. Его руки как огонь, а во внешности ничто не выдает внутреннего пламени. Он возвращается с пледом для юноши, но тот уже погружается в царство Морфея, так что, уйти будет намного легче.       Надо подумать.       Накинув изношенное коричневое пальто, Хэнк быстрым шагом выходит из дома, косится на свою машину, но вспоминает, что и так изрядно выпил и лишний раз договариваться на языке денег с местным патрулем не хочется. Вновь сыпется снег, оседает на Андерсоне, а тая, сползает за ворот одежды.       Ноги сами несут его в парк, который расцветает в теплое время года и заполняется детьми, купающимися в солнечном свете и пронзительно покрикивая. Мороз сковал деревья в крепкие оковы, тишина давила на уши, и Хэнк слышал только как скрипит подошва ботинок об снежную тропу, ведущую куда-то вдаль. Было пустынно, одиноко, но лейтенанта это очень даже устраивало, он мог полностью погрузиться в свои размышления и никто его не отвлечет от этого. Он выходит на залитую лунным светом детскую площадку и смахивает иней с качелей. Навевает воспоминания о детских шалостях, когда он сильно раскачал какого-то мальчонку, раздражившего его, и тот выпал из качелей.       Хэнк улыбается, и продолжает свой путь, оживает, сбрасывает студеные путы со своего тела.       Ему становится еще легче, когда он выходит на одну из площадок, где открывается шикарная панорама на Детройт. Снег расступается под жгучими ладонями лейтенанта на серебристых периллах, и Андерсон впервые за несколько дней вдыхает морозный воздух всей грудью. Он готов. Он готов отдаться своим мыслям, воспоминаниям, какими бы они ни были. Хранить все в себе он уже не может, да и сдерживать рвущиеся наружу эмоции очень вредно. Хэнк испытал это на себе. Хэнк это понял.       Вот та лавочка позади. Они сидели здесь с Коулом ранней весной, и в ушах лейтенанта до сих пор слышны птичьи трели, раздающиеся на весь парк. Что-то они обсуждали, но лейтенант не помнит, какие-то рассуждения обо всем подряд, теплые, дружеские беседы. Просто они наслаждались обществом друг друга, да лениво перебрасывались фразами, лишь бы не сидеть в неуютной тишине. Здесь же на закате Коул сообщил радостную весть — он помолвлен с милой девушкой из отдела в бухгалтерии, и он просто в восторге от нее. Хэнка захлестнула радость и он, поддавшись чувствам, обнял своего напарника, рассыпаясь в поздравлениях. Тот удивился внезапно порыву от всегда строгого и сдержанного лейтенанта, но звонко рассмеялся в ответ, отвечая на медвежьи объятия.       Андерсон задумался о его невесте, он видел ее всего пару раз, да и толком познакомиться не успел. Помнит лишь ее круглое лицо, волосы, собранные в пучок цвета застывшего шоколада и блеск серо-голубых глаз. Всему помешала смерть.       Слез Хэнк и не ждет, ему просто хочется пойти и ударить кого-то, разнести пару баров, а после напиться и завалиться спать в свою берлогу в обнимку с Сумо. Он так привык испытывать тоску, жадно съедающую сердце или гнев, накидывающийся на плечи разъяренным зверем.       Сколько времени он уже стоит здесь? Ноги и руки окоченели, и Хэнк, вздрогнув, отходит от ограждения, доходит до поблекшей скамьи и смахивает с нее тонкий слой снега. Ему стало хорошо. Он спокоен, демоны внутри не достают противным галдежом, а в голове белоснежным молоком разливается покой.       Теперь его мысли возвращаются к Коннору, и Хэнк, поколебавшись, все же садится на скамью, взглядом впившись в высотные здания, с горящими окнами, как наряженная ель на Рождество. Озябшими пальцами лейтенант растирает запястья, все еще не понимая — это было влияние алкоголя на юношу или нет? Хотя, он что, и правда думает, что может понравиться такому молодому и успешному детективу? Они знакомы всего-то два дня. Бредишь, Хэнк, — тихо шепчут голые ветви деревьев в тишине сумрака, скрипя друг об друга. Он никогда не задумывался об отношениях, семье. Его мысли всегда занимала работа и всего себя он отдавал ей. Работа в полиции для него и подружка, девушка, невеста и жена сразу. Первая любовь — девочка в школе, с которой они держались за руки во время прогулок и ничего большего. В подростковом возрасте лишь перепихоны с девушками с вуза, короткие отношения, которые даже и отношениями назвать нельзя. Был один поцелуй по пьяни с кем-то из парней с вечеринки, но дальше и не зашло. Насыщенности его молодости завидовал даже нынешний Хэнк, который по уши завяз в полицейском департаменте Детройта, не желая ни с кем встречаться, а тем более, делать детей.       А здесь Коннор взрастил в его сердце почти завядшие ростки, оживил в нем что-то мертвое и доселе недоступное, разжег его собственный огонь своим. И Хэнк попросту растерялся, попросту не знал как поступить. Единственное, что он понял — отвечать на поцелуй ему не хотелось, нет, не с таким Коннором. Алкоголь дарует лишь иллюзию чувств, а он хотел чего-то настоящего. Лед идет трещинами, и лейтенант гуляет по тонкой весенней наледи, совсем не боясь.       Если он сейчас же не вернется в тепло своего дома, он точно здесь покроется коркой льда и застынет навечно. Хэнк поднимается, не чувствуя ног, понимает, что сильно замерз и быстрым шагом движется к выходу из парка.       Он должен постараться, он должен взять себя в руки и идти дальше. Хочется обернуться, но лейтенант сдерживает себя, и воображение рисует радостного Коула, смотрящего ему вслед. Всего лишь призрак прошлого. Бывшего напарника подхватит порыв колючего ветра и легкой дымкой унесет прочь. Вспоминается текст какой-то давно забытой всеми песни. Но воспоминания о тебе все так же сильны, однажды я тоже улечу и найду тебя.       Хэнк замирает у входа в свой дом, слышит вдалеке вой сирены, и, отворив дверь, заходит.       Коннор все так же спит, свернувшись в позу эмбриона. Скомканный плед валяется на полу, и лейтенант, хмыкнув, поднимает его и накрывает тело юноши. Сумо поднимает голову и вопросительно глядит на Андерсона, словно дивясь его заботе. Но Хэнк не обращает на это никакого внимания и направляется в свою комнату, по привычке раскидывая верхнюю одежду по пути, спеша погрузится в свои беспокойные сны.