we go up

Он прослушивает каждую песню, которую Чону добавляет в свои плейлисты; читает каждый пост в твиттере, и пусть даже все они по большей части сумбурные, ничего не значащие, Доену, как глоток свежего апрельского воздуха, необходимо разобраться. В идеале ему бы хотелось в голову к Чону забраться, но там жуткий хаос. Там осенними ветрами замело желтыми, почти гнилыми, листами разбросанными, мятыми. Листами никогда не заканчивающихся стихов. Доен замечает, что с каждым сентябрьским-октябрьским-ноябрьским днем все больше надеется на мимолетный взгляд из-под рыжей челки. Он всегда садится рядом на общей паре языкознания в субботу, на которую приходят только самые стойкие, которым не лень просыпаться, вылезать из постели в семь часов холодного дождливого утра. А таких от силы человек двадцать из всего потока. И Доен каждый раз одалживает Чону ручку (которую тот никогда не возвращает, но он и не против, честно), делится конспектами потому что Чону преподавателя не слушает, засовывает наушники в уши и пишет, зачеркивает, переписывает, ломает карандаши, сам кажется ломается. Доен смотрит на него и замечает. Доен замечает, что влюбляется. В растрепанные рыжие, как осенние листья, волосы, в неотъемлемую привычку грызть колпачок ручки, в песни Сивана в чужих наушниках, в мокрые от дождя на улице кожанки, в коричневые, как грязь на кроссовках, глаза. Доен влюбляется не требуя что-то взамен, но где-то на подкорке надеясь. Доен замечает за собой привычки тратиться на что-то ненужное типа тыквенного латте, когда кофе он вообще не пил до того поста Чону в инстаграме. Доен грызет колпачки ручек и завел маленький блокнотик в котором пишет. Пишет обо всем, что видит, но больше, конечно, о Чону, а затем давится своим тыквенным латте натыкаясь на очередной пост в ленте, где парень его мечты смеется в обнимку с каким-то другим незнакомым, чьи руки в кимовой мокрой, той самой любимой кожанке и у Чону уже не рыжие, а синие, темно-синие волосы (но только идиот не заметит, ему даже так чертовски идет). Доен, где-то между третьей и четвертой бутылкой светлого, где-то между вырванными из маленького блокнота листами и разбитыми бутылками, замечает, что ему точно так же разбили сердце. В следующую субботу он садится в другой конец аудитории, чтобы не слышать, не видеть, чтобы просто не. Доен рисует в своем полу-пустом блокноте какие-то линии, зачеркивает, как будто что-то у себя внутри перечеркивает и даже не замечает, как к нему подсаживается Тэиль из его группы и любезно одалживает ручку.