Тварь

Странно, но вселенная, кажется, услышала желание Мина с Намджуном не сталкиваться. По крайней мере, ссора случилась часов в десять утра, а сейчас за окном сгущались светлые летние сумерки, а Кима в доме все еще не было. «На охоте», — заключил для себя Юнги, отмокая в горячей ванне. Большой деревянный чан дымился и испускал запах хвои, который так любил юноша, выросший рядом с лесом. Но ни приятное тепло от воды, ни любимые запахи не отвлекли его от обещания Кима «касаться, хочет он этого, или нет». Юнги, хоть и до сих пор считал мужа варваром, ясно понял простую вещь: каким бы диким животным Джун ни был, он никогда не опускался до грубости и насилия. По крайней мере, на глазах у Юнги, и он старался верить в правдивость своих мыслей. Жить под одной крышей с чудовищем не хотелось, хватало уже того факта, что прямо сейчас огромный волчара мог раздирать дергающуюся и ревущую добычу. Мин зачем-то представил, и глаза тут же защипало: то ли от жалости к себе, то ли к какой-нибудь бедной лани. Когда юноша выходит из бани (слава богу, для их дома отдельной, а не общей на пять семей), время переваливает за одиннадцать ночи, однако в доме непривычно тихо: не раздается страшный грохот шагов, не падают полки, не бьется об стол посуда. Конечно, в доме жили не только супруги, но и два брата Намджуна; отправившись на их поиски, Мин застал на кухне Сокджина. — Где шляется этот дурак? — спросил он грубее обычного, стараясь скрыть волнение в голосе. Джин молчал, смотря в окно и перебирая пальцами ворот рубашки, его спина была напряженной и абсолютно прямой. — У Джуна гон, Юнги, — выдыхает Сокджин, — а он бьется в агонии и отказывается от омег, потому что его муж — черствый сухарь. Джин не просил. Не уговаривал, не смотрел прямо и жгуче, просто пояснил, что сказал это, чтобы Юнги знал. И ушел, оставив его одного. Часы бьют полночь; Мин сидит второй час, поджав колени к груди, и старается не заплакать, принимая самое важное в своей жизни решение.