Тварь

Муж лежит на полу: рубашка изодрана, перемазана кровью, голые плечи пестреют алыми бороздами. Его губы сухие и бледные, а взгляд желтых глаз больной. При виде омеги Джун подрывается; но вместо того, чтобы сделать рывок и схватить добычу, альфа отползает назад, закрываясь рукой. Его рот дергается в попытке что-то сказать, но из пересохшего горла выходит слабенький хрип. Юнги застывает, почти не слыша, как за спиной Хосок запирает дверь, и не может в это поверить. Рассказы были ужасны, но видеть воочию человека, с которым живешь полгода, в таком состоянии, оказывается выше его сил: дыхание спирает, а в глазах встают слезы. — Тише, — шепчет Юнги на грани слышимости, смешно выставив вперед руку, будто собираясь погладить щенка. Кима потряхивает, видно, что он держится из последних сил, и сейчас просто сгорит, если хоть что-то не сделать; поэтому, несмотря на забитый скулеж, омега подходит ближе и вскоре оказывается прямо над упершимся в стенку Намджуном. Он присаживается на корточки и, сглатывая, кладет на мокрые от обильного пота волосы ладонь; стук сердца бьет по ушам, кажется, что прямо сейчас Мин умрет от волнения, страха. Жажды. Отойдя от шока, Юнги, наконец, замечает пропитавший всю комнату хвойный запах, от которого пухнут легкие, не давая дышать. — Я здесь, — пересилив себя, младший зарывается пальцами в черные пряди, несмело поглаживает голову, а сам чувствует, что сейчас заревет. Так страшно ему не было даже в первую ночь, когда муж дышал прямо в затылок. Ким убирает руку, показывая горящий яростью взгляд, и тут же омега оказывается прижат прямо к полу тяжелым намджуновым телом. Волк беспорядочно трется, не в силах справиться с нахлынувшей в разы сильнее жаждой, и каждое его движение отдает отчаянием. Мин закрывает глаза, заставляя себя обнять мужа каменными руками. Он пришел сюда сам, и теперь волк имеет право делать все, что угодно, со своей добычей. На плечах — железная хватка намджуновых рук; омега пытается сжаться, уйти от невыносимой, дробящей все тело боли, но альфа сильнее. Тот перехватывает, и кости гнутся под слишком сильным давлением, но Ким уже не здесь; он прижимается носом к шее Юнги, яростно рыча, и срывает с того легкую одежду парой движений выпущенных когтей, отчего Мин кричит, чувствуя каждую из новых ран, как ожог. — …джун, н... джун, — в слезах вышептывает он в пустоту, пока альфа полностью избавляет их обоих от остатков одежды и впивается в хрупкие бедра когтями. Мин чувствует прижимающийся к его промежности огромный, истекающий смазкой член, пытается проглотить слезы, но заходится криком, стоит сомкнуться на его шее мощным кимовым челюстям. Попытки отбиться Намджун не дает. Мин надеялся, он молился всем богам, которых знал и не знал, чтобы это закончилось, чтобы он просто лишился всех чувств; темнота казалась настолько желанной по сравнению с рвущим отверстие членом, который, не церемонясь, альфа вогнал до конца. Он все еще не размыкает зубов — удерживает омегу, чтобы тот не сбежал, хотя как тут сбежишь, если к полу прижала огромная туша и яростно вколачивает в старые доски, стирая нежную кожу в кровь. Юнги не стесняется. Он не помнит, есть ли в этом мире хоть что-то, кроме бесконечной боли и крови; можно ли слышать что-то, кроме страшного рычания у самого уха, было ли время, когда он не плакал. Мин ревет в голос, извивается под альфой; в какой-то момент даже цепляет чужие плечи, проскальзывая по ним ослабевшими пальцами. Руки безвольно падают на пол. Мин не знает, сколько это продолжается; перестает считать синяки и царапины, оставленные Намджуном, почти не чувствует ног и того, что находится выше, а альфа вбивается, не переставая, наверное, уже целую вечность. Все лицо измазано слезами, которые стекают на шею и пол. В один короткий миг ему даже кажется, что сейчас все закончится: волк рычит еще громче, толкаясь в последний раз, и заливает внутрь горячее семя, не успокаиваясь долгое время. Все затихает. Кажется, Юнги заложило уши, раз он не может услышать даже чужое дыхание, и он плачет сильнее, не помня, где он, и сколько провел здесь. Все его тело саднит, чудится, кости согнуты, и прямо сейчас раздробятся на много частей. Тишина длится долго, и тогда по щекам текут отчаянные, беспомощные слезы. Но его переворачивают на живот и бросают лицом об пол. Юнги уже ни на что не надеется. Сегодня он потерял веру во всех богов.