Тварь

Чон выхаживает его второй день: укладывает на мягкую кровать, окружает подушками, долго и терпеливо обрабатывает ссадины и смазывает ушибы. Муж постарался на славу, и теперь Мин был синим, желтым, кое-где черным и красным. Хорошо, что Хосоку хватило ума вынести все зеркала, иначе, Юнги знал, ему было бы еще хуже. Намджуна не выпускали все это время, пару раз принося еды и воды. Тот больше не скулит, только омега по ночам слышит сбитое, загнанное дыхание — но это невозможно, потому что они на разных этажах и в разных частях огромного дома. Хосок — местный лекарь, и несколько комнат его жилища выделены под больных, чтобы те всегда были под присмотром. — Не нужно было тебя пускать, — говорит он, кормя Юнги с ложки: руки у того все еще в ужасном состоянии. — Он совсем озверел за пару часов. Обычно можно было что-нибудь сделать, но не тогда. Что-то изменилось. Постарайся его не винить. Мин кивает, но легче ему не становится. О том дне все еще напоминает тупая боль во всем теле при каждой попытке встать, и он старается просто не думать, при каких обстоятельствах все это получил. На третий день Ким уходит. Они тихо переговариваются с Хосоком в прихожей, пару раз упоминая Юнги, но тому все равно. Он просто пытается спать, потому что делать ничто другое не хочется. Вчера Чон пытался его помыть — закончилось тем, что омега просто сидел в чане с прохладной водой, обняв колени и не пуская к себе: лекарь все-таки альфа, и последнее, чего Мин бы хотел — это чувствовать чужие касания. Его обещали отпустить через несколько дней, когда тело восстановится, и юноша не знал, хочет ли он уходить: если сделает это, придется вернуться «домой».