Тварь

Синие цветы кружат перед глазами, то приближаясь, то отдаляясь, и поблескивают на солнце. Только что Юнги их заблевал, еле успев выскочить из дома. С того дня прошел уже месяц, синяки сошли, царапины исчезли, особо глубокие — зарубцевались и превратились в белые полосы. Хосок зовет его тигром, и это никак не вяжется с мнением Юнги. Он лань, а не тигр, и шрамы — светлые пятна на нежной шкурке. Чон не унимается и липнет сильнее, видимо, думая, что омеге это пиздец, как нужно. Намджуна омега видит теперь только мельком — после того дня у него все еще дрожь при одном взгляде на мужа, и даже спят они в разных комнатах. Лишь иногда сталкиваются на кухне, и Ким делает на двоих вкусный чай. Мин даже не пытается его пить. Мысли вызывают новый приступ рвоты. Желудок болезненно сжимается, а горло саднит — эта муть длится не первый день, и Юнги выворачивает, как по часам — ровно в девять утра. Он не говорит об этом никому, даже Хосоку, потому что не хочет проблем. Так легче. Не обращать внимания — легче.  — Юнги, — цветы закрывает тень, голос выдает ее обладателя. Муж нагибается, убирает с омежьего лба слишком длинные волосы и вглядывается в лицо: — Ты можешь опять убежать, но послушай меня для начала. Сходим к Чону. Если хочешь, сделай это один, только, пожалуйста, не вреди себе больше. Мин делает то же, что и всегда — просто уходит, желая умыться. Однако уже через час он сидит у Хосока, сосредоточенно выписывающего что-то в тетрадь. Лицо того выражает крайнюю озабоченность, и брови хмурятся сильно, когда лекарь протягивает омеге листок. — Это ребенок, Юнги. Внутри тебя растет новая жизнь.