Тварь

Чтобы возвратиться в селение, приходится себя пересиливать. Каждый шаг — маленькая победа над собственным страхом, несмелое продвижение. Омега и сам не знает, куда ведет это «продвижение», но пока что ориентиром служит тропка, до конца которой нужно дойти. Маленькая цель, по выполнении которой можно почувствовать себя сделавшим что-то важное. Мин ускоряет немного шаг, замечая, что неожиданно потемнело. Слишком долго, наверное, он копался в себе, даже успел задремать ненадолго, а проснувшись, сразу двинулся в путь: хотелось если не есть, то хотя бы промочить пересохшее горло и вымыть лицо. На светлой пыли появляются пятнышки, и парень решает, что зрение начало подводить; трет глаза, но пятна не исчезают, становясь больше и чаще, пока шея и голова не чувствуют капли дождя, усиливающегося с каждой секундой. До поселения еще далеко — Юнги проходил это дерево на половине своего пути утром, — а дождь перерос в настоящий ураган, хлестал по щекам, больно трепал вымокшую одежду. Ветер воет в ушах, нагоняя страха, и пронизывает до костей, охлаждая льющие по синей уже коже потоки воды. Ночи в этих краях холодные, а ливни льют стеной, и после них реки выходят из берегов, а из леса приносят целые горы поваленных деревьев и отломанных веток. Миг — и Мина отбрасывает в облезлый сосновый ствол, бьет наотмашь корой по щеке. Он ухватывается в последний момент, еле держась на ногах от холода и усталости; впереди ничего не видно и на пять метров, а глаза застилает водой, лишая зрения полностью. Если Юнги не выйдет отсюда, это будет самая глупая смерть. Паника бурлит внизу живота, поднимаясь к горлу огромным смерчем. Юнги не хочется умирать. Больше не хочется, когда это может случиться прямо сейчас — неверный шаг, подвернувшийся под ногу камень, и Мин Юнги больше не будет. Он закончится прямо здесь и провалится в темноту, пустоту. Не случится никакого будущего, возможно — счастья, чего-то еще, кроме бесконечной водной стены. Не будет Хосока, чей смех отдается в ушах, но прерывается злобным рыком тогдашнего Юнги. Не будет Намджуна, который готовит свой гребаный (вкусный) чай на двоих. Мин так и не выпил ни одну из последних кружек, но прямо сейчас готов был влить их в себя одну за другой — все до последней, только бы выбраться из этого ада. Он снова позорно ревет, беспорядочно убирает со лба воду и волосы, но упрямо продолжает идти, не разбирая дороги. Скорее всего, тропа давно утеряна, и прямо сейчас Юнги идет в самую глушь, все дальше от дома и спасения. Отчаяние пробирает с головы до ног, посылает по телу волну крупной, панической дрожи; ему все еще холодно, так неимоверно и страшно. Что, если его вообще не собираются искать? — Эй… — выдыхает Юнги, сжимает плечи холодными пальцами. Голос не слушается, в уши колотится сердце, глуша остальные звуки, ему кажется, что вот прямо здесь и сейчас он умрет, заливаемый быстрыми, тяжелыми каплями, бьющими кожу огромными иглами. — Эй, где вы? Эй… эй, хоть кто-нибудь, эй! Но он отчетливо слышит только собственный писк, сжимающий горло. Дышать становится все труднее, Мин заходится кашлем и плачет без остановки, сбивает ноги о корни и камни. Надетая обувь скоро развалится, размокнув в глубоких, по щиколотку, ледяных лужах, и тогда он точно никуда не дойдет. Юнги готовится падать. Усталость бьет в затылок и лоб, заставляя закрыть глаза; ему так больно и холодно, так хочется просто лечь, неважно, куда, пусть даже на хлюпающий мох — уже все равно. Юнги закрывает глаза. …сзади раскатывается гром, и в следующий миг Мин врезается в стену, подозрительно мягкую. Он поднимает руку, чтобы пощупать — наверное, набрел на старый дом, поросший всякой гадостью… Окоченевшие пальцы утопают в длинной, густой черной шести, а стена оказывается боком огромного волка. Омега не в силах поверить, что это действительно правда, перед ним — его муж, а сзади — другой оборотень, взявшие его в большое и теплое кольцо. Щеки обжигают новые слезы, а глаза укрывает тьма.