Тварь

Хосок решает подождать до утра, прежде чем начать его отчитывать. Альфа вытаскивает Юнги к себе в дом под недовольные взгляды Намджуна, усаживает на стул и не смотрит на него несколько минут. Мин даже не пытается подавить смешок — альфы слишком похожи друг на друга, и манеры у них одинаковые, будто они братья по крови. Хотя все в волчьей стае родственники, удивляться не приходится. Чон направляет на Юнги взгляд, и глаза его горят желтым. Старший вздыхает, как отживший свое мудрец перед мальчишкой, и начинает неспешно резать комнату шагами. — Я понимаю, что ты, может быть, о себе не заботишься, — с первых же слов Мин кривится, уже почти вскакивая, чтобы уйти, но желтые огни чужих глаз видятся явной угрозой. — Но внутри у тебя ребенок. Кто-то, кто будет похож на тебя и Намджуна, унаследует твой дурной характер и его улыбку, или как-нибудь там еще. Некоторые не знают этого счастья и не смогут этого сделать никогда, а ты ведешь себя подобным образом, будто для тебя это ничего не значит! — Орать перестань, — рычит Мин в который раз. Живя с дикими псами, он научился играть по их правилам. — Я омега, но омега Намджуна, и если кому меня и отчитывать, то моему мужу. А ему я этого сделать тем более не позволю. Так что ты не смеешь говорить мне хоть что-то, когда сам же пустил в логово твари и не сделал ничего, пока он меня терзал. Юнги больше не в силах здесь находиться. Едва ли закончив фразу, он вылетает из дома, направляясь по знакомой тропе — ближе к лесу, подальше от тех, кто норовит втоптать его в грязь. Вчерашний опыт научил не заходить далеко, но Мин пережил слишком многое за последние дни. У первого же пня его выворачивает. Блюет Юнги смачно и долго, не в силах поверить, что в желудке осталось так много еды; горло режет и жжет, заставляя надрывно и больно кашлять, но омега сгибается от все новых рвотных позывов. Так плохо ему не было даже в первые дни, когда такие симптомы стали полной неожиданностью. Тогда хотя бы не было бесконечного давления на и так не крепкие нервы. Мин в который раз начинает рыдать на очередном приступе рвоты, когда глаза почти перестают видеть, а дышать становится роскошью. Ему просто плохо, так плохо, что легче сдохнуть прямо сейчас, хотя ночью желал совсем другого, но, кажется, все будут жалеть только о потере чего-то, что сейчас жрет Юнги изнутри. Чего-то. Омега кладет ладони себе на живот, обнимает его руками и смотрит в траву. Конечно, сейчас он не сможет почувствовать, как ребенок внутри шевелится, или как толкается ногами; стоит представить, и Мина душат новые слезы от осознания, что придется это терпеть, а потом… роды. О, Юнги помнил, как страшно кричал его друг, когда из него вылезали поочередно целых два малыша; как много было крови и разорванных простыней, и как приходилось держать рожающего в шесть рук, чтобы тот не скинулся на пол от невыносимой боли. Донхека поднимали неделю, во время которой тот с трудом мог ходить: его альфа был крупнее в два раза, и такие же здоровые дети чуть не поломали хрупкие омежьи кости. Сравнивая себя и Намджуна, Мин понял, что не поднимется и через полмесяца — если вообще выносит дитя волка без последствий. Он падает на колени — вернее, пытается, потому что в последний момент кто-то хватает омегу и усаживает на пень. Хорошо, хоть не с той стороны, куда он блевал. Стоит поднять взгляд и увидеть перед собой испуганное лицо мужа, чтобы горько усмехнуться сквозь плач — теперь за ним приставили слежку, как за истеричной особой. Вот тебе и обоюдное недоверие. Юнги не доверял волкам свою жизнь — волки тоже не доверяли ее Мину. — Ты опять убежал от него, — шепчет Намджун, все еще цепко удерживая омегу так, будто тот может рассыпаться, если вдруг отпустить, и глаза волка жалобные и влажные. — Когда ты уже перестанешь делать это и будешь идти ко мне? — Никогда, — выдавливает Юнги страшным голосом и продолжает лить слезы, не беря в расчет сидящего перед ним альфу. После всего, что случилось, стыда не осталось совсем. Муж лишь вздыхает, качая головой, и достает из кармана платок. Вертит его в руках, раскладывая, но понимает, что затея — дрянь, поэтому через пару минут возвращается от недалекого родника и подает уже влажную ткань Мину. Приложив платок к лицу, Юнги прикрывает глаза в блаженстве — прохлада помогает от бесконечной тошноты и головной боли, начавшейся из-за долгого плача. — Следишь за мной, — само слетает с губ, но Мин совсем не жалеет. Он не надеется уже построить хоть с кем-нибудь здесь хорошие отношения и волен говорить все, что захочет. Намджун на это смотрит долго, нечитаемо, и в который раз качает головой, прежде чем встать и подать Юнги большую ладонь. — Думаю, тебе лучше сидеть в чуть более удобном месте, чем на заблеванном пне.