Тварь

Ритм сбивается; теперь Юнги выбегает тошнить часа в четыре утра, когда небо на горизонте слегка светлеет, а вот теплее на улице не становится. Хотя какая ему, к черту, разница, если любая еда не задерживается внутри больше пары часов. — Гребаный монстр, — говорит Юнги животу, все еще пытаясь отдышаться, перегнувшись через перила террасы. — Маленькая скотина, почему ты не можешь исчезнуть и не портить мне жизнь. Из-за тебя я стою на чертовом холоде. Мин не решается вновь войти в дом: обычно его тошнило несколько раз с маленькими перерывами, и, как бы он ни ненавидел это место, свиньей омега не был отнюдь. Он уже начинает подмерзать и думает вернуться в постель (потому что позывы так и не пришли вновь), как на плечи ложится что-то мягкое и теплое, и рядом слышится чужое дыхание. Заснуть так и не удается — после ночной прогулки сон сняло как рукой, и остаток времени до рассвета омега проводит на кухне, наблюдая за жизнью природы. Птицы сбиваются стайками, чтобы перелететь с ветки на ветку, и периодами перекрикиваются, проверяя — все ли на месте. Среди них есть большие взрослые особи и совсем маленькие птенцы, жмущиеся к родителям и не отстающие ни на шаг. Мин не хочет думать, почему его в кои-то веки не бесят их тонкие голоса. Рядом слышится стук — муж снова готовит свой чай и пихает его в Юнги, но на этот раз младший таки берет чашку и отпивает напиток. В конце концов, ему даже нравится, и противиться в таком положении больше нет сил. — Сильно плохо? — рядом садится Намджун со своей чашкой и выглядит крайне обеспокоенным и унылым. Этого волка поразительно часто брал стыд, даже в тех случаях, когда от него ничего не зависело. — Да, — честно признается Юнги, одним глотком выпивая половину питья. У него нет резона беречь чужие чувства, но совесть грызет маленьким червячком, когда большая кимова голова опускается ниже. — Ловко же ты сработал тогда. Волк резко встает и, не говоря ни слова, покидает комнату, а после и дом.