Тварь

— Много услышал? — спрашивает Намджун устало, поднимается нехотя, будто совсем не держат ноги, и падает на ступеньку рядом с Юнги. — Все важное, думаю, — тот двигается вбок, к стене, стараясь как можно меньше соприкасаться. Если бы мог — снова побежал в лес, прочь из этого варварского дома, от этих животных. Но, трезво оценивая силы, Мин скорее упадет с лестницы, как только встанет. Да и на движение совсем не осталось сил. Они застывают на три долгих круга секундной стрелки в вязком, тяжелом молчании, ставшем уже традицией. Лучше, наверное, было бы закричать, устроить скандал, сказать, что сам виноват, раз такого выбрал, что Юнги в этот дом не хотел, и замуж он, в общем-то, не хотел тоже. Но Намджун все это знает и так, еще с первых дней, хотя спустя… десять месяцев? Одиннадцать? (Мин не считал), кое-что изменилось. Как оказалось, своему нахождению здесь был не рад не только омега. Прямо сейчас он старался мыслить спокойно, выгадывая вред от каждого из исходов, но обида мешала оставаться холодным и безразличным, выедала душу огромным голодным червем. Спустя столько времени, пережитого безумия обоих, недавней потери и всех прогулок по лесу — Ким просто ляжет с другим, наплевав на попытки приблизиться к уже оттаивающему Юнги? Не станет думать, что тому тоже тяжело? Намджун даже не попытался сказать слово поперек отцу, а значит, давал полное согласие на все решения старшего. И Мин сколько угодно может их всех ненавидеть, говорить, что прямо сейчас готов уехать из поселения, но за почти год жизни здесь он посмел присвоить супруга себе. Со всеми выбешивающими взглядами и манерами, дурацкими привычками, даже смог полюбить его волка, чего не пытался сделать раньше. И почему-то считал, что этого уже никто не отнимет. А теперь все прекратится. Надоедливое внимание и чай по утрам, удушливые объятия, вырывающие из сна. Нелепые попытки коснуться или не касаться вовсе, все это… завоевание? Односторонние чувства не так уж плохи, когда ты их принимаешь, но в какой-то момент одному может надоесть, а второй окажется в шоке, потеряв ставшую привычной и важной часть своей жизни. Почему-то Юнги никогда не думал, что чувствовал Джун. И если раньше казалось, что он легко сможет прожить, если все оставят его в покое и уйдут, если не будет приставучего мужа… то сейчас в груди селилось непонятное чувство, а к глазам подступали слезы, стоило представить Намджуна с другим. С другой, может, даже с той женщиной, что нагрубила Юнги. Картинка вспыхивает слишком ярко, заставляя ком тошноты катиться по горлу. Мин надеялся, что без долга перед другим станет легче — ведь он теперь ничем не обязан и может спокойно вздохнуть. Но он не знал, что будет так больно, когда ему найдут замену. Муж поднимается, хоть как-то взбалтывая застоявшийся воздух… и спускается вниз, ни разу не повернувшись. -- Омега обижен. Обижен настолько, что снова ушел в лес, не запоминая дороги. И все это время старался не думать — ни о чем, потому что любая мысль напоминала об утре. Никогда такого не было, чтобы они не решали проблему — но теперь, видимо, мнение Мина учитывать не хотели. Да и что он скажет? Это мое, не трогать, даже если я говорю, что мне оно не нужно? Хотя, если не врать самому себе, Юнги понимал — без Кима его ждала бы совсем другая судьба. Он не раз видел, как альфы изменяют мужьям и женам чуть ли не на их глазах, прикрываясь продолжением рода. Не раз помогал сводить синяки, полученные «за болтливый язык». И омега соврет, если скажет, что не боится каждого чертова волка в этом селении, не думает о том, что случится, если кого-нибудь разозлить. Но почему же так выходило, что виноватым в ссорах всегда считался Намджун?.. «Хорошо устроился», — думает Мин, срывая травинку, но почти не видя ее из-за слез, — «а взамен ничего дать не смог». Юнги еще долго петляет по лесу, крутя в пальцах тонкий стебелек; увиденный вдалеке знакомый пень кажется спасением. Вот только тот оказывается занят человеком, которого омега не видел порядком давно, и не знал, хочет ли видеть сейчас и вообще. — Я смотрю, тебе уже рассказали, — шепчет Хосок, не поворачиваясь к подошедшему. «Не рассказали», — проносится в голове, но Мин сейчас слишком устал, чтобы спорить. — Я знал, что ты будешь здесь. Не хочу еще раз тебя вести домой по дождю. Лекарь оборачивается, смотря, наконец, собеседнику в лицо — и взгляд у него уставший, как у человека, который слишком долго работал. А Юнги смотрит — и не может насмотреться на приятные, спокойные черты, которые вдруг селят в душе ощущение защищенности. Хоть один человек от него не сбегает. -- — Ему… нужно время, — Чон осторожно берет миновы пальцы в свои, по-странному длинные и очень теплые. И, почему-то, Юнги не возражает и не хочет отдернуть руку — может, он остро реагирует лишь на одни касания. — Он не может справляться сразу со всем… — Почему я? — перебивает омега сипло и сломленно, рука его начинает дрожать. — Почему из всех в деревне он выбрал меня? Зачем я ему? — голос срывается, переходя в режущее слух пищание, противное даже Юнги самому; он затихает, безуспешно давя плач, но ломается в миг, стоит Хосоку прижать трясущееся тело к себе. — Почему я не мог жить спокойно? Если бы не он, ничего этого бы не было, я бы жил… нормально. С ним не спорят, не говорят ничего в ответ — только чужие ладони сжимают и гладят по спине осторожно, как сахарную фигурку, в любое время готовую развалиться. — Ну зачем же ты так, — в чоновом шепоте — несмелая улыбка и ласка, как при общении с детьми. И как бы подобное ни бесило раньше, прямо сейчас Мин хотел чувствовать себя маленьким и слабым рядом с кем-нибудь хорошим, не заботясь о последствиях и не чувствуя страха. Он так устал постоянно бояться. -- Мин просыпается, чувствуя себя оторванным от земли, мерно укачиваемый, будто на облаке. Раньше он уже чувствовал такое… может, опять заснул, где нельзя, и муж решил перенести омегу на кровать, не будя. …в нос бьет сильный, но спокойный и мягкий хвойный запах, будто кто-то растер зеленые веточки, а вместе с ним понимание — Юнги в незнакомых руках. Это заставляет распахнуть глаза резко, испуганно, заворочаться навесу, все еще боясь упасть, и уткнуться в темную одежду на чужой груди, когда несущий его человек неожиданно подбрасывает тело вверх, чтобы удобнее перехватить. — Все хорошо, это я. Ты заснул прямо там, — слышится голос Хосока, мгновенно расслабляя омегу. Спросонья он не признал лекаря, да и не был никогда так близко, чтобы учуять чужой аромат. А теперь — хвоя. Такая любимая и приносящая тепло, а Мину слишком хорошо, чтобы думать о том, как они сейчас выглядят — он прикрывает глаза и вдыхает поглубже, посылая в далекие дали весь мир. Спокойствие слишком редко для него в последнее время. Но когда-то все рушится, и хрупкий купол идет трещинами, рассыпаясь стекольной крошкой, стоит им выйти к селению. Мин не смеет смотреть на затихших вдруг жителей и желает лишь оказаться снова в лесу, подальше от пристальных взглядов. Но Чон, словно нарочно, встал на месте, что вкопанный столб, да прижал омегу непозволительно крепко. Когда давление стало невыносимым, Юнги поднял глаза на чужое лицо, чтобы тут же дернуться в ужасе от яркости желтого, заменившего черный. Лекарь смотрел вперед, не моргая, будто вглядывался в далекую вещь. И, как бы Мин ни боялся, он осмеливается повернуть голову… Муж стоит у недоколотых дров, крепко держа тяжелый топор, и глаза его полыхают ярче, чем омега когда-либо видел.